Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд
– У мадам, дорогая моя, такие грязные уши, – высказалась она, – что меня буквально тошнит.
Мадам вечно ставила Мэй «у воды». Алабама посмеялась ханжеству девушки.
Были там и другие: Маргарита, которая ходила во всем белом, и Фанни в засаленных трусах-утяжках, и Аниза с Анной, которые жили с миллионерами и носили бархатные тюни́ки, и Джеза, неизменно в сером и алом (поговаривали, что она еврейка), и кто-то еще в голубом органди, и худышки в драпировках абрикосового оттенка – ни дать ни взять складки кожи, и три Тани, такие же, как все остальные русские Тани, и девушки в радикально-белом – те смахивали на купающихся мальчиков, и девушки в черном – те смахивали на женщин, и суеверная девочка в розовато-лиловом, и какая-то еще, которую мать одевала в красно-вишневое с ног до головы, ослепляя всех в этом пульсирующем гироскопе, и трогательно хрупкая Мартэ, сама женственность, танцовщица Комической оперы, которая после занятий с воинственным видом уносилась прочь в сопровождении мужа.
В тамбуре царила Арьенна Жаннере. Она переодевалась лицом к стене, растирала себя после длительных приготовлений и разом закупала по пятьдесят пар пуантов, которые после недельных занятий отдавала Стелле. Она поддерживала среди девушек тишину, когда мадам давала урок. Алабама с нею дружила, хотя и содрогалась от вульгарности ее бедер. Именно с Арьенной она сиживала после уроков в кафе под концертным залом «Олимпия», потягивая свой ежедневный «кап-корс»[117]. Пользуясь уважением как танцовщица, Арьенна водила ее за кулисы в Опере и сама захаживала к Алабаме обедать. Дэвид ее на дух не переносил, потому что она пыталась читать ему нотации по поводу его мнений и пристрастия к спиртному, но буржуазных замашек у нее не было: держалась она, скорее, по-мальчишески, фонтанировала рискованными анекдотами про солдат и пожарных, распевала услышанные на Монмартре куплеты про священников, крестьян и рогоносцев. При внешности чуть ли не эльфа она не говорила, а проповедовала, да и чулки у нее вечно морщили.
Она пригласила Алабаму на заключительное выступление Павловой. К ним привязались двое мужчин, будто сошедших с карикатуры Бирбома[118], и попросили разрешения проводить их домой. Арьенна отказалась.
– Кто это такие? – спросила Алабама.
– Понятия не имею… держатели абонементов в Оперу.
– Зачем вступать в разговоры, если ты ни с одним из них не знакома?
– С постоянными зрителями, которые занимают первые три ряда Национальной оперы, не знакомятся; эти места зарезервированы для мужчин, – пояснила Арьенна.
Сама она вместе с братом жила неподалеку от Булонского леса. Иногда в раздевалке она плакала.
– Замбелли[119] до сих пор танцует Коппелию![120] – повторяла она. – Тебе, Алабама, с таким мужем и с дочуркой неведомо, как тяжела жизнь.
Когда она плакала, с ресниц у нее сходила черная тушь и засыхала комками, будто сырая акварель. Между ее серыми глазами возникало одухотворенное пространство, с виду чистое, как привольное поле маргариток.
– О Арьенна! – с энтузиазмом говорила мадам. – Прирожденная танцовщица! Если она плачет, это неспроста.
Алабама тускнела лицом от усталости, а ввалившиеся глаза дымились осенними кострами. Арьенна помогала ей отрабатывать антраша.
– Нельзя застывать на месте после приземления, – объясняла она, – нужно сразу опять оторваться: тогда ты по инерции первого прыжка поскачешь дальше, как мячик.
– Да, – сказала по-русски мадам, – да! да!.. Но этого недостаточно.
Ей вечно чего-то недоставало.
По воскресеньям они с Дэвидом вставали поздно, а вечером ужинали у Фойо[121] или где-нибудь возле дома.
– Мы обещали твоей матери приехать домой на Рождество, – не раз напоминал он за столом.
– Да, но я не вижу такой возможности. Это дорого, а ты даже не закончил парижские работы.
– Я рад, что ты не слишком огорчена, потому что сам уже решил подождать до весны.
– И потом, не срывать же Бонни из школы. Обидно сейчас что-то менять.
– Тогда поедем на Пасху.
– Да.
Алабама не стремилась уезжать из Парижа, притом что здесь им не сопутствовало счастье. Родительский дом отдалялся по мере того, как ширилась ее душа, отдаваемая «шестой» и пируэту.
Стелла принесла в студию рождественский торт и вручила мадам пару цыплят, полученных от дядюшки, живущего в Нормандии. Дядюшка написал, что больше не сможет помогать ей деньгами: курс франка опустился до сорока. Стелла зарабатывала на жизнь перепиской нот, отчего безнадежно портила себе зрение и питалась впроголодь. Жила она в продуваемой сквозняками мансарде, где застудила гайморовы пазухи, но упорно держалась за ежедневное пустое времяпрепровождение в студии.
– Что делают в Париже польки[122]? – спрашивала она Алабаму.
А что делают в Париже все остальные? Если копнуть поглубже, национальности, в общем-то, не берутся в расчет.
Мадам нашла для Стеллы подработку: переворачивать ноты для концертирующих музыкантов; Алабама, в свою очередь, платила ей по десять франков за каждую пару пуантов, носки которых она укрепляла штопкой, чтобы не скользили.
По случаю Рождества мадам расцеловала их всех в обе щеки, и они разделили поровну торт Стеллы. Примерно такое же Рождество ожидало ее в съемной квартире, бесстрастно подумала Алабама: она не испытывала никакого интереса к домашнему Рождеству.
Арьенна прислала Бонни подарок – дорогой кухонный комплект. Алабама была тронута, ведь ее подруге самой, наверное, пригодились бы деньги, которых он стоил. Лишних денег не водилось ни у кого.
– Я вынуждена отказаться от уроков, – призналась Арьенна. – Эти свиньи в Опере платят нам тысячу франков в месяц. Мне на это не прожить.
Алабама пригласила мадам на ужин и потом на балет. Нежно-зеленое вечернее платье мадам делало ее совсем бледной и хрупкой. В «Лебедином озере» танцевала одна из ее учениц. Алабаме было любопытно, что происходит за этими желтыми конфуцианскими глазами, наблюдающими за белым сыпучим потоком балета.
– Мелковато, – заметила наставница. – В мое время масштаб был совсем иной.
Алабама не поверила своим ушам.
– Она выполнила двадцать четыре фуэте, правда? – вырвалось у нее. – Разве кто-нибудь способен на большее?
Ее терзала физическая боль при виде этого неземного, стального тела, которое надламывало и хлестало себя в этих безумных вращениях.
– Ну, не знаю, кто на что способен. Знаю только, что я делала нечто иное, – ответила артистка, – и гораздо лучше.
После спектакля она не пошла за кулисы, чтобы поздравить балерину. Они с Алабамой и Дэвидом направились в русское кабаре. За соседним с ними столиком сидел Эрнандара, который соорудил башню из бокалов и тщился ее заполнить, наливая шампанское только в верхний. Дэвид к нему присоединился; мужчины вдвоем вышли на танцевальную площадку, где начали петь и боксировать
