Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

– При такой известности, – сказала мисс Экстон, – ваш муж слишком хорош собой. Это незаслуженное преимущество.

У Алабамы подвело живот, но это еще можно было бы пережить, если бы не нужда отвечать… шампанское – мерзкий напиток.

Как плотоядное морское растение, Дэвид то обволакивал своими щупальцами, то отпускал мисс Гиббс. Дикки и мисс Дуглас стояли у камина, невольно наводя на мысль о зловещем арктическом одиночестве тотемных столбов. Гастингс что есть мочи барабанил по клавишам пианино. Этот грохот разделял всех.

Надрывался дверной звонок.

– Должно быть, приехали такси, чтобы отвезти нас на балет, – с облегчением выдохнула Дикки.

– Сегодня дирижирует Стравинский, – известил всех Гастингс. – Плагиатор, – желчно добавил он.

– Дикки, – тоном, не допускающим возражений, начала мисс Гиббс, – вы не могли бы оставить мне ключ? Мистер Найт проводит меня в «Акациас»… если, конечно, вы не будете возражать, – лучезарно улыбнулась она Алабаме.

– Возражать? С какой стати? – злобно взвилась Алабама.

Она бы и впрямь не возражала, будь Габриэль дурнушкой.

– Ну, не знаю. Я влюбилась в вашего мужа. И думаю, что попытаюсь им завладеть, если вы не против. То есть я попытаюсь в любом случае – он просто ангел.

Она захихикала. Смешок получился сочувственным: он покрывал любую возможную неудачу заблаговременным извинением.

Гастингс подал Алабаме пальто. Ее злила Габриэль – из-за нее она чувствовала себя клушей. Вечеринка разбирала свои манто.

Вдоль реки призрачно светились фонари; их тени мягко покачивались, как ленты майского шеста; на всех углах бесшумно ухмылялась весна.

– Ну до чего же «прелесссный» вечер! – шутливо протянул Гастингс.

– Погода – это история для детей.

Кто-то восхитился луной.

– Луны? – высокомерно переспросила Алабама. – Да таких две штуки за пять грошей отдают в забегаловке «Пять и десять» – хоть целый блин, хоть полумесяц.

– Но эта особенно хороша, мадам. У нее особенно модный взгляд на вещи!

В глубочайшем раздражении оглядываясь назад, Алабама призадумалась. И обнаружила, что преобладающим настроением в тот период была сплошная тоска – хоть пой что-нибудь из «La Chatte»[93]. Впоследствии единственными эмоциями, которые она могла для себя обозначить, стали досада на людскую ничтожность и собственное отчаяние из-за Дэвида, который без конца талдычил, что многие женщины – это цветы, цветы и десерты, любовь и восторг, страсть и слава!

После Сен-Рафаэля у нее не осталось надежной точки отсчета, чтобы повернуть свою сомнительную вселенную. Она тасовала абстракции, как инженер-механик, обозревающий растущие потребности строительства.

В «Шатле» они опоздали. Дикки торопливо провела всех по мраморной лестнице, словно жрица Молоха.

В убранстве преобладали кольца Сатурна. Крепкие безупречные ноги, осознание ребра, вибрирующие поджарые тела на грани неизбежного ритмического шока, истерика скрипок – все это было мучительной абстракцией секса. Возбуждение Алабамы нарастало вместе с жалостью к страдающему человеческому телу, подчиненному своей физической воле до степени евангелизма. У нее затряслись и вспотели руки. Сердце билось трепещущим крылом взбудораженной птицы.

Театр погрузился в медленный ноктюрн плюшевого бытия. Заключительные звуки оркестра, казалось, оторвали Алабаму от земли: это было похоже на оборотную сторону веселья… на смех Дэвида, когда он радовался.

Многие девушки, стоя у мраморной балюстрады, провожали глазами к подножью лестницы важных мужчин с песцовыми висками, а влиятельные мужчины оглядывались по сторонам, позвякивая чем-то в карманах – личной жизнью и ключами.

– Вот там – княгиня, – сообщила Дикки. – Может быть, подвезем ее? Когда-то она пользовалась бешеным успехом.

Женщина с бритой головой и длинными, как у горгульи, ушами вела через фойе безволосую мексиканскую собаку[94].

– Мадам раньше была танцовщицей, но муж загубил ей колени, и она больше не смогла выходить на сцену, – продолжала Дикки, представляя эту немолодую даму.

– Мои колени окостенели давным-давно, – посетовала женщина.

– А как вы начинали? – У Алабамы перехватило дыхание. – Как вы пришли в балет? И прославились?

Женщина смотрела на нее бархатистыми, черными как вакса глазами, молившими мир не забывать ее, чтобы она сама предалась забвению.

– Я родилась в балете.

Алабама расценила эту реплику как объяснение жизни.

Между тем все спорили, куда теперь ехать. Дабы порадовать княгиню, компания выбрала «Русский клуб». Страдальческий голос падшей аристократии сливался с выразительными переборами цыганских гитар; приглушенное позвякивание шампанского о ведерки напоминало в этой темнице удовольствий свист невидимого хлыста. Бледные, будто изъятые из ледника шеи пронзали эктоплазменный свет клыками гадюки; взъерошенные волосы вихрились над мелководьем ночи.

– Мадам, пожалуйста, – Алабама не отставала от княгини, – напишите мне рекомендательное письмо к какому-нибудь учителю танцев. Я пойду на все ради обучения.

Бритая голова не сводила с Алабамы загадочного взгляда.

– Зачем вам? Это тяжко. Одно мучение. Ваш муж наверняка мог бы организовать…

– Но откуда такая тяга? – вмешался Гастингс. – Я дам вам адрес школы танцев «Черная задница»[95] – педагог, естественно, и сам черный, но сейчас на это не обращают внимания.

– Я обращаю, – возразила мисс Дуглас. – Когда меня в последний раз пригласили негры, мне пришлось одолжить деньги у метрдотеля, чтобы расплатиться. С тех пор я не признаю никого темнее китайцев.

– Мадам, вы думаете, что мне это уже не по возрасту? – допытывалась Алабама.

– Да, – отрезала княгиня.

– В любом случае, они все кокаинщики, – сказала мисс Дуглас.

– И молятся русским дьяволам, – добавил Гастингс.

– Однако некоторые все же ведут нормальную жизнь, – вставила свое слово Дикки.

– Секс – жалкая замена, – вздохнула мисс Дуглас.

– Чему?

– Сексу, дурешка.

– А я считаю, – неожиданно для всех заявила Дикки, – балет как раз то, что нужно Алабаме. Я все время слышу, что она росла немного странной… нет, не безумной… просто не такой, как все. Это объясняется только искусством. Я, честное слово, считаю, что вам надо попробовать, – твердо высказалась она. – Это почти такая же экзотика, как статус жены художника.

– Что значит «экзотика»?

– Повсюду бывать, всем интересоваться… конечно, я вас почти не знаю, но мне в самом деле представляется, что танцы будут для вас ценнейшим приобретением, если вы соберетесь двигаться в этом направлении. Допустим, вам наскучит общество – вы сможете несколько раз крутануться.

Для иллюстрации своих слов Дикки проделала дыру в скатерти: она воткнула вилку зубцами в стол и энергично крутанула.

– Вот так! – с энтузиазмом воскликнула она. – Теперь я вас живо представляю!

Алабама же представила, как с изяществом клонится к концу скрипичного смычка, а потом крутится на его серебряной колодочке, разочаровавшись в прошлом, но лелея смутные надежды на будущее. Потом в ее воображении возникло аморфное облако в зеркале гримерной, обрамленном визитными карточками, вырезками из газет, телеграммами и фотографиями. Она мысленно направилась в каменный коридор со множеством электрических выключателей и табличек с запретом на курение,