Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд
В такси, не так давно доставлявшем солдат на Марну[84], они обогнули все парижские повороты, достаточно крутые, чтобы завладеть вниманием пассажиров, и вышли у дверей отеля «Георг V». Обстановка в баре была несколько угрожающей, но не без приятности. Безумные подражания Пикабии[85], черные линии и круги коммерческой попытки изобразить сумасшествие на сей раз сжимали тесное, как судовая каюта, пространство. Бармен покровительственно изучал собравшихся. Мисс Экстон, его давняя клиентка – мисс Дикки Экстон, если быть точным, – всегда приглашала на свои вечеринки новую публику. Выпивать у него в баре она начала в тот самый вечер, когда на Восточном вокзале стреляла в своего любовника. Теперь единственными незнакомцами оказались для бармена Алабама и Дэвид.
– Мадемуазель Экстон полностью оправилась от того глупого злоключения?
Мисс Экстон с завораживающей колкостью ответила, что все уже позади, и приказала подать ей коктейль с джином, черт побери. Волосы у нее на голове росли торчком, словно она, болтая по телефону, машинально накручивала их на карандаш. Длинные ноги энергично несли ее вперед, будто она давила носками туфель на акселератор вселенной. Поговаривали, будто она переспала с каким-то негром. Но бармен не верил слухам. Он не представлял, как бы ей удалось выкроить время между белыми джентльменами, среди которых попадались, кстати, боксеры.
Совсем другое дело – мисс Дуглас. Одно слово – англичанка. Никто не знал, с кем она спит. О ней даже не писали в газетах. Конечно, у нее водились деньги, а с ними хранить постельные тайны куда как сподручнее.
– Как обычно, мадемуазель? – Бармен встретил ее заискивающей улыбкой.
Мисс Дуглас широко распахнула свои ясные глаза. Она была самой сутью черного шика – сплошь терпкий, темный аромат. Бледная и прозрачная, она удерживалась на земле только благодаря путам мечтательного самоконтроля.
– Нет, друг мой, на сей раз виски с содовой. Слишком уж я пристрастилась к хересовому флипу.
– Есть одно средство, – сказала мисс Экстон, – кладешь на живот шесть энциклопедий и вслух твердишь таблицу умножения. Через несколько недель живот у тебя становится до того плоским, что прощупывается сзади, и ты начинаешь вести обратный отсчет жизни.
– Ну конечно, – отозвалась мисс Дуглас, похлопывая себя по кушаку, над которым поднималась плоть, как оладьи над сковородкой, – лишь одно действует наверняка… – и прошептала что-то на ухо мисс Экстон.
Обе покатились со смеху.
– Прошу прощения, – весело закончила Дикки, – но в Англии это замешивают в коктейль.
– Гимнастикой я не занимаюсь, – в тоскливом смущении произнес мистер Гастингс. – С тех пор, как у меня открылась язва, питаюсь одним шпинатом и благодаря этому всегда сохраняю скверный вид.
– Мрачная сектантская диета, – замогильным голосом прокомментировала Дикки.
– К шпинату добавляю яйцо, потом крутоны, а порой еще и…
– Ну же, дорогой, – перебила его Дикки, – вам нельзя волноваться. Мне надо заботиться о мистере Гастингсе, – вкрадчиво пояснила она. – Он только что выписался из психиатрической лечебницы; стоит ему перенервничать – и он не может самостоятельно ни одеться, ни побриться, если предварительно не заведет патефон. Когда это происходит, соседи тут же упекают его в психушку, поэтому мне нужно следить за его спокойствием.
– Должно быть, в этой связи возникает масса неудобств, – пробормотал Дэвид.
– Это не то слово, особенно когда едешь в Швейцарию и тащишь с собой все пластинки, да еще вынуждена заказывать шпинат на тридцати семи языках.
– Уверена, что мистер Найт поделится с нами своим рецептом сохранения молодости, – заявила мисс Дуглас. – Ему не дашь больше пяти лет.
– Он знаток, – поддержала ее Дикки, – определенно знаток.
– В какой области? – скептически осведомился Гастингс.
– В этом году знатоки специализируются на женщинах, – ответила Дикки.
– Мистер Найт, вы интересуетесь русскими?
– О, еще как. Мы их обожаем, – подала голос Алабама.
У нее было ощущение, будто она молчит уже несколько часов, притом что от нее чего-то ждут.
– Нет, не интересуемся, – ответил Дэвид. – В музыке мы разбираемся слабо.
– Джимми, – перехватила инициативу Дикки, – собирался стать прославленным композитором, однако через каждые шестнадцать тактов контрапункта ему приходилось утолять жажду, чтобы уберечься от провала, и мочевой пузырь не выдержал.
– В отличие от некоторых, я не смог принести свою личность в жертву успеху, – фыркнул Гастингс, ворчливо намекая, что Дэвид продался – как-то, чему-то.
– Естественно. Вас и так все знают как человека без мочевого пузыря.
Алабама чувствовала, что ее исключают из разговора по причине отсутствия каких-либо достижений. Сравнивая себя с элегантной мисс Экстон, она возненавидела тайную плотность, дикарскую невразумительность своего тела: чего стоили одни руки – длинные, как Великий Сибирский путь[86]. Ее платье от Пату выглядело слишком просторным в швах рядом с утонченностью мисс Дуглас. Все из-за той же мисс Дуглас ее преследовало ощущение, что у нее блестит шея от избытка кольдкрема. Запустив пальцы в вазу с солеными орешками, Алабама удрученно обратилась к бармену:
– Наверно, люди вашей профессии зачастую умирают от пьянства.
– Нет, мадам. Одно время я увлекался коктейлем «сайдкар»[87], но это было до того, как я сделался такой знаменитостью.
Присутствующие высыпали в парижскую тьму, как игральные кости, вытряхнутые из цилиндра. Розовое сияние уличных фонарей подкрашивало фестоны древесных крон до бронзового оттенка: от этих огней у американцев учащается сердцебиение при упоминании Франции; для них парижские фонари – все равно что цирковая иллюминация нашей юности.
Такси мчалось по бульвару вдоль Сены. Кренясь то в одну, то в другую сторону, они миновали хрупкую громаду Нотр-Дам, колыбели мостов над рекой, терпкость иссушенных парков, норманнские башни Госдепартамента, колыбели мостов над рекой, хрупкую громаду Нотр-Дам, скользя туда-сюда, словно в закольцованных кадрах кинохроники.
Остров Сен-Луи скрыт за множеством затхлых дворов. Подъездные пути вымощены черно-белыми ромбами Коварных Королей, а окна расчерчены решетками. Скрытые от глаз апартаменты с видом на реку обслуживаются выходцами из Ост-Индии и Джорджии.
К Дикки они приехали около полуночи.
– Поскольку ваш муж художник, – сказала она, отворяя дверь, – мне захотелось познакомить его с Габриэль Гиббс. Рано или поздно это станет неизбежностью, если вы сводите знакомство с людьми.
– Габриэль Гиббс, – эхом повторила Алабама. – Конечно, я о ней наслышана.
– Габриэль – полоумная, – не моргнув, бросила Дикки, – но необычайно привлекательна: это на тот случай, если вы не расположены к беседе.
– У нее изумительное тело, – вставил Гастингс, – прямо белый мрамор.
В квартире никого не оказалось; в центре стола на тарелке застывал омлет; один из стульев украшала вечерняя пелерина кораллового цвета.
– Qu’est-ce que tu fais ici?[88] – слабым голосом проговорила
