Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

И погнал овец дальше.

Оказалось, что выбраться из Сен-Рафаэля до выходных не будет возможности. Алабама предпочла остаться на вилле и ходила гулять с Бонни и няней.

Позвонила мадам Полетт. Не заедет ли к ней Алабама сегодня к вечеру? Дэвид отпустил ее съездить попрощаться.

Мадам Полетт вручила ей фотографию Жака и длинное письмо от него же.

– Я вам очень сочувствую, – сказала мадам Полетт. – У нас и в мыслях не было, что у вас такой серьезный роман… мы думали: ну, роман и роман.

Алабама не смогла прочесть письмо. Оно было написано по-французски. Разорвав его в мелкие клочки, она бросила их в черную воду гавани, где швартовались рыболовецкие суда из Шанхая и Мадрида, Колумбии и Португалии. Хотя у Алабамы разрывалось сердце, фотографию она уничтожила точно таким же способом. Ничего прекраснее той фотографии у нее не было никогда в жизни. Но что толку ее хранить? Жак Шевр-Фей теперь служил в Китае. Удержать минувшее лето было невозможно; ни одно предложение на французском не могло восстановить прежнюю гармонию, как дешевое французское фото не могло вернуть надежду. Все, что она мечтала получить от Жака, он увез с собой, чтобы ублажать китаянок… От жизни надо брать все, чего тебе хочется, если уж само идет в руки, а все остальное как-нибудь образуется.

Прибрежный песок был таким белым, словно на дворе опять июнь, а море, как всегда, синело, если смотреть на него из окна поезда, увозившего Найтов из этого края лимонов и солнца. Путь их лежал в Париж. Они не были заядлыми путешественниками и не считали, что перемена мест исцеляет от душевных ран; они просто радовались дороге. Радовалась даже Бонни. Дети обычно радуются всему новому, не осознавая, что и в старом есть все, что нужно, если это старое изначально было полноценным само по себе. Лето, любовь, красота, считай, одинаковы что в Каннах, что в Коннектикуте. Годами Дэвид был старше Алабамы; он не испытывал настоящей радости после своего первого успеха.

III

Никто даже не знал, у кого, собственно, нынче вечеринка. И так продолжалось неделями. Когда вы чувствовали, что еще одну разгульную ночь уже не пережить, вы ехали домой отсыпаться, а возвратившись, заставали других гостей, которые принесли себя на алтарь веселья. Наверное, это началось в двадцать седьмом году, когда пароходы доставили во Францию первую партию неугомонности. В мае Алабама и Дэвид присоединились к разгулу после ужасной зимы в парижской квартире, где пахло как в ризнице, потому что она не проветривалась. Эта квартира, в которой они спасались от зимних дождей, была идеальным рассадником вируса горечи, привезенного ими с Ривьеры. К окнам впритирку подступали серые крыши, за которыми жались другие серые крыши, похожие издали на изгородь из фольги. Между трубами просвечивало серое небо, и это в какой-то мере напоминало вечную небесную готику, все это пространство, рассеченное шпилями и прочими остриями, которые висели над беспокойными людьми, как трубы огромного инкубатора. Балконы, словно с офортов, на Елисейских Полях и мокрые от дождя тротуары у Триумфальной арки – вот и все, что они видели из своего красного с золотом салона. У Дэвида была студия на Рив-Гош[69], за Понт д’Альма, где жилые дома в стиле рококо и длинные, усаженные деревьями аллеи заканчиваются бесцветными проемами, выходящими в никуда.

Там он затерялся в осенней ретроспективе, отрезанный от месяцев, от жары и холода, от выходных, ради того, чтобы сотворить колыбельные реминисценции, которые привлекли огромные толпы поклонников авангарда в «Салон Независимых». Фрески были завершены: в них Дэвид проявил себя как обновленная, более самобытная выставочная личность. Теперь его имя звучало и в банковских коридорах, и в баре «Риц», и это доказывало, что оно теперь у всех на устах. Суровая выразительность его работ проявлялась даже в оформлении комнат. В «Des Arts Décoratifs»[70] ему заказали отделку столовой в стиле одного из его интерьеров с мотивом серого анемона; Ballet Russe использовал его фантасмагорию света на пляже в Сен-Рафаэле как символ зарождения жизни в балете «Эволюция».

У Дикки Экстон растущая популярность четы Найтов вызвала, условно говоря, желание пересечь их горизонты, чтобы над стенами их благополучия начертать послание из Вавилона; они, правда, не удосужились его прочесть, так как в это время были поглощены ароматами сумеречной сирени на бульваре Сен-Жермен и покровом дорогостоящего мистицизма над площадью Согласия в час между волком и собакой[71].

Звонил и звонил телефон, угоняя их сны в бледную Валгаллу, Эрменонвиль[72] и небесные сумеречные коридоры отелей с мягкими коврами. Они спали в своей романтической постели, грезя об исполнении заветов этого мира, а затяжной звонок, словно далекий боевой клич, вторгался в их сознание, и Дэвид в конце концов схватил трубку.

– Алло. Да, с вами говорят супруги Найт.

Голос Дикки соскользнул по телефонному проводу от высокомерной уверенности до низменной угодливости.

– Надеюсь, вы приедете ко мне на ужин?

Тут голос ее повис на волоске, как акробат под куполом. Энтузиазм Дикки останавливался только у черты моральной, светской и романтической независимости; можете себе представить, каков был его размах. Дикки владела каталогом человеческой природы и агентством эмоционального кастинга. В эпоху доморощенных Муссолини, а также нагорных проповедей, что читаются на альпийских склонах каждым проходящим мимо альпинистом, существование такой особы, как Дикки, не вызывало удивления. За каких-нибудь три сотни долларов она вычищала вековые исторические залежи из-под ногтей итальянской знати, а затем под видом икры отправляла их дебютанткам из Канзаса; а за доплату в несколько сотен еще и открывала послевоенному процветанию Америки двери Блумсбери и Парнаса[73], ворота Шантильи[74] или же прямую дорогу в справочник «Дебретт»[75]. Из скользких европейских рубежей ее неосязаемая коммерция стряпала салат из испанцев, кубинцев и южноамериканцев; даже черные ингредиенты нет-нет да и всплывали кусочками трюфеля в майонезно-светской заправке. В иерархии «знаменитостей» Найты достигли столь высокой отметки, что сделались ценным продуктом для Дикки.

– Не стоит слишком заноситься, – шепнула Алабама, заметив отсутствие энтузиазма со стороны Дэвида. – Там все будут незапятнанные… или когда-то были.

– Тогда приедем, – сказал Дэвид в трубку.

Алабама попробовала высвободиться. Патрицианское послеполуденное солнце безучастно растекалось по смятой постели, где приходили в себя супруги Найт.

– Очень лестно, – изрекла Алабама, поспешно продвигаясь к ванной, – быть в числе избранных, но более дальновидно, я считаю, выбирать самим.

Из спальни Дэвид прислушивался к бурному потоку воды и звону стаканов на подставках.

– Опять пирушка! – вскликнул он. – Я считаю, что могу прекрасно обойтись без своих основополагающих принципов, но не могу поступиться слабостями – например, ненасытностью к пирушкам.

– Что ты сказал о болезни принца