Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

– Нам бы хотелось знать: это случайно не лейтенант Шевр-Фей?

Часовой остановил взгляд на несчастном лице Алабамы.

В конце концов он не выдержал.

– Мсье, нам не… Ладно, сейчас проверю.

Их ожидание под немилосердными порывами ветра затягивалось.

Часовой вернулся. За ним, храбрый и самоуверенный, вразвалочку шел к машине Жак: отчасти – символ солнца, отчасти – французских военно-воздушных сил, отчасти – Прованса и его смуглых обитателей, существующих по строгим законам необходимости, а отчасти – символ давления самой жизни.

– Бонжур, – сказал он.

И крепко пожал Алабаме руку, словно перевязывая рану.

Алабама беззвучно заплакала.

– Мы хотели навести справки, – сдавленно произнес Дэвид и повернул ключ зажигания, – но жена плачет обо мне.

И вдруг Дэвид сорвался.

– Черт тебя возьми! – заорал он. – Может, хочешь подраться?

Жак неотрывно смотрел Алабаме в лицо.

– Драться не могу, – нежно проговорил он. – Я намного сильнее.

Его руки железными рукавицами вцепились в дверцу «рено».

Алабама пыталась хоть что-нибудь разглядеть. Слезы размывали его образ. Золотистое лицо и белая парусина дышали золотым свечением его тела и сливались в сплошное золотое пятно.

– Да что ты можешь? – судорожно выкрикнула она. – Тебе его не побить!

Рыдая, она бросилась Дэвиду на плечо.

С яростным тарахтеньем «рено» унесся прочь. Дэвид чуть не врезался в дощатый забор Жана. Алабама потянулась к ручному тормозу.

– Дура! – Дэвид злобно оттолкнул жену. – Не смей прикасаться к тормозам!

– Извини, что не позволила ему тебя измочалить, – крикнула она в ярости.

– Я бы его убил, да неохота руки марать, – презрительно отозвался Дэвид.

– Мадам, что-нибудь серьезное?

– Всего-навсего нелепая смерть и ничего более. Не понимаю, как можно так жить!

В «Ле Россиньоле» Дэвид сразу же направился в ту комнату, которую приспособил под студию. Мягкий романский говор двух ребятишек, собиравших инжир в дальнем конце сада, едва слышным жужжаньем поднимался в воздух, а потом то крепчал, то утихал вместе с ветром.

Через довольно продолжительное время Алабама услышала крик из окна:

– Эй там, на дереве, пошли вон отсюда! Чтоб оно провалилось, все это племя макаронников!

За ужином они не перемолвились ни словом.

– Такой ветер, между прочим, полезен, – высказалась няня. – Он отгоняет комаров от побережья и уж точно очищает атмосферу, вы согласны, мадам? Но боже мой, до чего этот ветер досаждал мистеру Хортереру-Коллинзу! Как налетит мистраль – так он превращался в разъяренного льва. А вы, мадам: кажется, вы не особенно реагируете на мистраль, это так?

Молча, но твердо решив уладить дело миром, Дэвид настоял на поездке в город сразу после ужина.

В кафе они застали только Рене и Бобби, которые потягивали настой вербены. Из-за мистраля стулья были подняты на столики. Дэвид заказал шампанское.

– При таком ветре шампанское пить не полезно, – предупредил Рене, но сам выпил.

– Вы видели Шевр-Фея?

– Да. Он сказал, что переводится в Индокитай.

По тону Дэвида Алабама с ужасом поняла, что он будет драться с Жаком, если сумеет его найти.

– Когда?

– Через неделю… дней через десять. Как получит приказ о переводе.

Роскошный променад под такими густыми, напоенными жизнью и летом деревьями, казалось, претерпел непоправимый ущерб. Жак прошелся по нынешнему отрезку их жизни как пылесос. Он оставил по себе только дешевое кафе, опавшие листья в канавах, рыскающего поблизости пса и негра с рубцом от сабли на щеке по прозванию Голодранец: этот пытался всучить им газету. Вот и все, что уцелело от июля и августа.

Дэвид так и не сказал, зачем ему понадобился Жак.

– Наверно, он на базе, – предположил Рене.

Дэвид перешел на другую сторону улицы.

– Рене, послушай, – торопливо заговорила Алабама, – ты же непременно увидишь Жака: передай ему, что я не смогу прийти – только это. Передашь?

Мечтательное, пылкое лицо Рене озарилось состраданием. Он поднес руку Алабамы к губам и поцеловал.

– Я вам очень сочувствую. Жак – хороший парень.

– Ты тоже хороший парень, Рене.

Наутро Жака на пляже не оказалось.

– Ну как, мадам, – приветствовал их мсье Жан, – вы хорошо проводите это лето?

– Чудесно, – ответила за всех няня, – однако думаю, что мадам и мсье скоро тут наскучит.

– Так ведь и сезон скоро закончится, – философски рассудил мсье Жан.

На обед были голуби и обветренный сыр. Горничная с приходно-расходной книгой суетливо кружила рядом; няня была невыносимо говорлива.

– Этим летом здесь, должна признаться, было восхитительно, – подытожила она.

– Отвратительно. Если вы успеете сегодня упаковать наши вещи, то мы завтра же уедем в Париж, – гневно выговорил Дэвид.

– Во Франции, мистер Найт, действует закон, по которому вы должны за десять дней уведомить слуг об увольнении. Этот закон соблюдается неукоснительно, – возразила няня.

– Я откуплюсь деньгами. За пару франков президента продадут, торгаши поганые!

Няня посмеялась, сконфуженная таким неистовством Дэвида.

– Народ здесь в самом деле корыстный.

– Вечером я сама все упакую. А сейчас выйду пройтись, – сказала Алабама.

– Ты никак собралась без меня в город, Алабама?

Их противодействия сошлись и схлестнулись в тревожном напряжении, словно ища взаимной поддержки в стремительном танцевальном повороте.

– Нет, Дэвид, никуда я не собираюсь, поверь. Я возьму с собой няню.

Она побродила по сосновым борам и по шоссе за виллой. Другие виллы были на лето заколочены досками. Листва платанов устилала подъездные аллеи. Перед языческим капищем стояли желто-зеленые фаянсовые идолы, с виду очень домашние и оттого не вполне уместные на этой бокситовой террасе. Ровные дорожки явно обновлялись, чтобы зимой британцы могли ходить по ним без содрогания. Они ступили на укатанную повозками песчаную тропу между виноградниками. Солнце, словно перед смертью, истекало красно-пурпурной кровью – темной артериальной кровью, которая окрашивала виноградные листья. Под черными, изломанными вдоль горизонта тучами простиралась библейская, пророческая земля.

– Французы не целуют своих жен в губы, – доверительно сообщила няня. – Слишком их уважают.

Они забрели так далеко, что Алабама усадила дочурку к себе на плечи, чтобы дать отдых коротким детским ножкам.

– Но, лошадка, мамочка, почему ты не бежишь? – хныкала Бонни.

– Ш-ш-ш, солнышко. Я старая загнанная лошадь, больная ящуром.

На раскаленном от зноя поле они увидели крестьянина, который стал подзывать их похотливыми жестами. Няня перепугалась.

– Подумать только, мадам, ведь мы с ребенком! Я непременно доложу мистеру Найту. После войны в мире полно опасностей.

На закате из сенегальского лагеря послышалась дробь тамтама: туземцы отправляли ритуал в память мертвых, которые покоились в земле под охраной деревянного чудища.

Одинокий пастух, загорелый и недурной собой, гнал по стерне большую отару овец в сторону виллы. Овцы сгрудились вокруг Алабамы, и няни, и малышки, топоча копытцами и вздымая клубы пыли.

– J’ai peur[67], – прокричала пастуху Алабама.

– Oui, – доброжелательно отозвался пастух, – vous avez