Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

Полетт и мадам страстно изображали сложные переходы – в полной уверенности, что это и есть настоящий американский фокстрот.

– У них движения ног – как гимнастика канатоходцев, – отметил Дэвид.

– Интересно. Я тоже хочу это освоить.

– Тогда придется забыть о сигаретах и кофе.

– Возможно. Мсье Жак, вы меня научите?

– Я никудышный танцор. Танцую только в Марселе, причем с мужчинами. А настоящие мужчины к танцам не склонны.

Алабама не понимала его французский. Впрочем, это не имело значения. Золотистые глаза-капканы притягивали и отталкивали ее, самозабвенно притягивали и отталкивали под сетования на нехватку бананов в великой Республике.

– Вам нравится Франция?

– Я полюбила Францию.

– Этого не может быть, – напыщенно заявил он. – Чтобы полюбить Францию, надо полюбить француза.

О любви Жак говорил по-английски куда более внятно, чем на все остальные темы. Слово «love» он произносил как «лааав», с особым нажимом, будто опасаясь забыть.

– Я купил словарь, – сообщил он. – Я буду учить английский язык.

Алабама рассмеялась.

– А я учу французский, – сказала она, – чтобы любить Францию не только на деле, но и на словах.

– Вы должны увидеть Арль. Моя мама была арлезианка, – признался он. – Арлезианки очень красивы.

Романтически грустные нотки в его голосе погрузили этот мир в невыразимую незначительность. Их взгляды одновременно устремились поверх неспокойного синего моря к синей полосе горизонта.

– Вы правы… – шепнула она, забыв, кстати, о чем идет речь.

– А ваша мама? – спросил он.

– Моя мама уже состарилась. Она очень мягкая. Всегда мне потакала и ни в чем не отказывала. У меня до сих пор сохранилась привычка плакать, если я не получаю желаемого.

– Расскажите мне, как вы была маленькая, – с нежностью попросил он.

Трио смолкло. Он все крепче прижимал ее к себе; ей стало казаться, будто в нее впиваются его кости. От его бронзовой кожи пахло песком и солнцем; под его крахмальной льняной одеждой Алабама ощущала нагое тело. О Дэвиде она не думала. Надеялась только, что он ничего не видел, но и это не имело значения. Ей даже казалось, что она согласилась бы целоваться с Жаком Шевр-Феем на Триумфальной арке. Дарить свои поцелуи чужаку в белых льняных одеждах было сродни отправлению древнего религиозного обряда.

Вечерами, после ужина, Дэвид и Алабама ездили в Сен-Рафаэль. Они купили маленький «рено». Въезд в город был освещен слабо, как неглубокая сцена, готовая к незаметной смене декораций. Под массивными платанами поодаль от воды Луна выкопала хрупкие гроты. В круглом павильоне прямо на берегу деревенский оркестрик наяривал «Фауста» и карусельные вальсы. Раскинула свои шатры передвижная уличная ярмарка; молодые американцы и молодые офицеры взмывали в южные небеса на подвесных качелях с сиденьями в виде chevaux de bois[60].

– На этой площади ничего не стоит подхватить коклюш, мадам, – назидательно сказала няня.

Чтобы уберечь Бонни от микробов, они с нею ожидали в авто или нога за ногу прогуливались по выметенной привокзальной площади. Со временем Бонни сделалась неуправляемой и ревела в голос, вожделея ночной ярмарочной жизни, так что в конце концов няню с ребенком вечерами пришлось оставлять дома.

Алабама и Дэвид регулярно встречались в «Кафе де ла Флотт» с Жаком и его друзьями. Молодые люди горланили, накачиваясь пивом и портвейном, а если платил Дэвид, то и шампанским, и залихватски обращались к официантам «адмиралы». На своем желтом «ситроене» Рене въезжал в отель «Континенталь» прямо по лестнице. Летчики придерживались роялистских убеждений. В свободное от полетов время одни пробовали себя в живописи, другие – в литературе; гарнизонная жизнь всем пришлась по душе. За ночные полеты им полагалась надбавка. Красно-зеленые огни самолетов Жака и Полетта зачастую расцвечивали в праздничные цвета небо над приморскими набережными. Жак терпеть не мог, когда Дэвид оплачивал его выпивку, а Полетт был не против: у них с супругой в Алжире, на попечении его родителей, оставался малый ребенок.

Ривьера – страна соблазнов. Такое впечатление усиливают ослепительный блеск бескрайней синевы и те белые дворцы, что трепещут в жарком мареве. Все началось еще до того, как Могущественные Властелины «Голубого экспресса», Большие Шишки с задворков Биаррица и Главные Авторитеты среди художников по интерьеру стали использовать здешние синие горизонты в обрамлении своих художественных исканий. Здешняя небольшая, но шумливая орда жертвовала своим временем ради удовольствий, а потом жертвовала удовольствиями, отлеживая бока под иссушенными пальмами и виноградными лозами, которые из последних сил цеплялись за глинистые берега.

Долгими вечерами Алабама зачитывалась Генри Джеймсом. Пока Дэвид работал, она читала также Роберта Хью Бенсона, Эдит Уортон и Диккенса. В предчувствии сумерек и ночной тьмы послеполуденные часы на Ривьере тянутся долго и тихо. Переполненные прогулочные суденышки заявляют о себе яркими спинами, а моторные баркасы – ритмичным пыхтением двигателей, но и те и другие тащат лето по водной глади.

«Чем бы мне заняться?» – без конца спрашивала себя Алабама. Она попыталась было скроить платье, но потерпела крах.

От нечего делать она придиралась к няне.

– Я считаю, в меню Бонни избыток крахмала, – с видом эксперта заявляла она.

– Не соглашусь с вами, мадам, – резко отвечала няня. – Под моим присмотром ни один ребенок за все двадцать лет не получал избытка крахмала.

Для решения этого вопроса няня побежала к Дэвиду.

– Алабама, ты можешь хотя бы не мешать? – рассердился Дэвид. – Мне сейчас для работы необходимо спокойствие.

В пору ее детства дни так же лениво скользили своим чередом, но ей даже в голову не приходило, что жизнь сама по себе – это тягучая, однообразная рутина: она считала, что такой сделал ее судья, сократив донельзя число по праву заслуженных ею радостей. Теперь она переложила вину на Дэвида: он тоже обрекал ее на скуку.

– Устрой хотя бы вечеринку, не хочешь? – предложил ей Дэвид.

– А кого мы пригласим?

– Ну, не знаю… хозяйку агентства по недвижимости и эльзаску.

– Они жуткие…

– Они нормальные, если смотреть на них глазами Матисса.

Эти женщины были слишком буржуазны, чтобы принимать их у себя. Остальная компания была приглашена в Рыцарский парк на «чинзано». Мадам Полетт барабанила по клавишам дребезжащего пианино в тиковом корпусе, пытаясь извлечь из него нечто похожее на мелодию из оперетты «Только не в губы»[61]. Французы многословно и нечленораздельно рассказывали Дэвиду с Алабамой о творчестве Фернана Леже и Рене Кревеля[62]. Во время беседы они склонялись вперед и вообще держались натянуто и чопорно, будто ощущая всю нелепость своего присутствия в такой обстановке, – все, кроме Жака. Тот изображал безответную любовь к жене Дэвида.

– Вам не страшно выполнять фигуры высшего пилотажа? – спрашивала Алабама.

– В небе мне всегда страшно. Потому-то я и выбрал эту профессию, – с вызовом отвечал он.

Если в будние дни