Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд
– Итак, я прилечу к вашему дому на своем аэроплане, – великодушно предложил он, – и каждый вечер буду в вашем распоряжении, чтобы вместе поплавать.
– Тогда непременно приходите с нами выпить сегодня во второй половине дня, – пригласил его несколько озадаченный Дэвид, – потому что сейчас нам пора возвращаться к ланчу – другого времени просто не останется.
Хлипкое такси везло их через прекрасные тенистые жерла Прованса и по бугристым выжженным пустырям между виноградниками. Солнце будто бы собрало все разноцветье этой местности, дабы приготовить собственные закатные эликсиры, что бурлят и пузырятся в ослепительных тонах неба, покуда земля, белая и безжизненная, покоится в ожидании этого щедрого зелья, которое просочится сквозь лозы и камни, чтобы овеять прохладой поздний вечер.
– Мадам, взгляните на ручки девочки. Нам непременно понадобится тент.
– Ах, няня, пусть она позагорает! Мне нравятся красивые, смуглые местные жители. Они, похоже, такие открытые.
– Хорошего понемногу, мадам. Говорят, с годами от этого портится кожа. Всегда нужно думать о будущем, мадам.
– А я, – сказал Дэвид, – собираюсь прожариться до максимально бронзового. Как по-твоему, Алабама, меня не сочтут женоподобным, если я побрею ноги? Так они быстрее загорят.
– Купишь мне кораблик? – Бонни обводила глазами горизонт.
– Да хоть «Аквитанию»[54], если угодно, только сначала закончу следующий холст.
– Она чересчур démodé[55], – вступила в разговор Алабама. – Я бы предпочла красивый, комфортабельный итальянский лайнер с полным трюмом вин Неаполитанского залива.
– Атавизм, – сказал Дэвид. – В тебе опять заговорила южанка… но если будешь строить глазки этому юному Дионису, я ему шею сверну, так и знай.
– Он совершенно безопасен. Я даже не могу с ним внятно разговаривать.
Одинокая муха вышибала себе мозги о лампу над шатким обеденным столом, который легко превращался в бильярдный. В сложенном виде из-под скатерти бугорками торчали лузы. Вино «Грав-Монополь-Сек», теплое и зеленоватое, приобретало неаппетитный вид в синих бокалах. На обед подали голубей с оливками. В жару от этого блюда несло скотным двором.
– Не перейти ли нам в сад, – предложил Дэвид.
– Нас искусают насекомые, – возразила няня.
– Нелепо, что приходится терпеть неудобства в такой прекрасной стране, – отметила Алабама. – А как хорошо все начиналось, когда мы приехали.
– Похоже, со временем здесь все только загнивает и дорожает. Ты, кстати, поинтересовалась, что такое килограмм?
– Примерно два фунта.
– Тогда, – взорвался Дэвид, – быть такого не может, чтобы мы за одну неделю съели четырнадцать кило сливочного масла.
– Ну, может быть, полфунта, – смущенно выдавила Алабама. – Надеюсь, ты не собираешься портить наш отдых из-за килограмма…
– С французами, мадам, нужно быть предельно внимательной.
– Не понимаю, – беззлобно попенял жене Дэвид, – ты постоянно жалуешься, что тебе нечем заняться, так почему бы не обеспечить надлежащий порядок в доме?
– Чего ты от меня хочешь? Всякий раз, когда я пытаюсь договориться с кухаркой, она ныряет в подвал и приписывает к счету сотню франков.
– Знаешь… если завтра опять будут голуби, на обед меня не жди, – пригрозил Дэвид. – Что-то надо менять.
– Мадам, – спросила няня, – вы уже видели новые велосипеды, которые приобрела обслуга после нашего приезда?
– Мисс Медоу, – резко перебил ее Дэвид, – не будете ли вы так любезны помочь миссис Найт разобраться со счетами?
Алабаму раздосадовало, что Дэвид впутывает в их дела посторонних. У нее на уме было совсем другое: как хорош вскоре будет загар на ее ногах и какой вкус был бы у вина в охлажденном виде.
– Это все от социалистов, мистер Найт. Они губят страну. Если их не окоротить, нам не миновать очередной войны. Как говаривал мистер Хортерер-Коллинз…
Зычный голос няни не умолкал. Пропустить мимо ушей хотя бы одно слово из ее тирады не представлялось возможным.
– Сентиментальная чушь, – раздраженно фыркнул Дэвид. – Социалисты потому и сильны, что в стране уже давно хаос. Причинно-следственная связь.
– Прошу прощения, сэр, но войну спровоцировали социалисты, а теперь…
Каждый чеканный слог свидетельствовал о неограниченных политических воззрениях няни.
В прохладной спальне, куда они перешли отдохнуть, Алабама дала волю чувствам.
– Нет, это невозможно, – говорила она. – Как ты думаешь, няня собирается и дальше разглагольствовать за столом?
– Пусть вечерами они с Бонни едят наверху. Наверное, у нее нет компании. Изо дня в день она по утрам сидит на пляже одна.
– Но, Дэвид, она невыносима!
– Понимаю; но не бери в голову. Представь, что прикидываешь композицию того или сего. Она непременно найдет, на кого это выплеснуть. И всем станет легче. Нельзя допускать, чтобы внешние обстоятельства портили нам лето.
Алабама слонялась из комнаты в комнату; в ее одиночество обычно врывались лишь отдаленные шумы, неизбежно сопровождавшие работы по дому. Но этот последний шум был хуже всех прочих – страшнее. Должно быть, вилла разваливалась на куски.
Она бросилась на террасу; в окно высунулась голова Дэвида.
Над крышей грохотал, тарахтел и жужжал аэроплан. Летел он так низко, что через коричневую сетку, натянутую на голову авиатора, они видели сверканье золотых волос Жака. Аэроплан хищной птицей угрожающе падал и с крутым разворотом опять взмывал в синеву и тут же, сверкая крыльями, стремительно возвращался. На следующем вираже он чудом не снес крышу. Когда аэроплан выровнялся, они увидели, как Жак машет им одной рукой и сбрасывает что-то в сад.
– Идиот проклятый, он же разобьется! У меня сердце прихватило! – вскипел Дэвид.
– Да он, я вижу, храбрец, – мечтательно произнесла Алабама.
– Хочешь сказать, бахвал, – возразил Дэвид.
– Voilà![56] Мадам! Voilà! Voilà! Voilà!
Взволнованная служанка протягивала Алабаме официального вида коричневый пакет. Ее живой французский ум не допускал, что столь крутые виражи можно закладывать ради доставки послания мужской половине семейства.
Алабама вскрыла пакет. На тетрадном листке в клетку было написано по диагонали синим карандашом: «Toutes mes amitiés du haut de mon avion. Jackes Chevre-Feuille»[57].
– И что, по-твоему, это означает? – спросила Алабама.
– Обычное приветствие, – ответил Дэвид. – Почему бы тебе не заглянуть в словарь?
В тот же день по дороге на пляж Алабама зашла в librairie[58]. В шеренге пожелтевших книжек она разыскала словарь и еще «Le Bal du Comte d’Orgel»[59], чтобы заняться французским.
С четырех часов, словно по предварительному сговору, ветер прокладывал тенистую, пропитанную морем голубую дорожку во владениях Жана. Трио, изображавшее джаз-банд, возвещало близкий прилив меланхолией излюбленных американцами мелодий. Триумфальное исполнение «Да, бананов нынче нет» вдохновило несколько пар. Белландо, нарочито кокетничая, танцевал с мрачным корсиканцем;
