Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

– Ам-ан-ан, – распевала Бонни, радуясь движению. – Быстро-быстро-быстро.

На бугристой дороге лето въедалось в их сердца и тихо мурлыкало. Оглядываясь в прошлое, Алабама не находила там серьезных потрясений, хотя весь темп жизни создавал иллюзию бешеной импульсивности. В счастливом удивлении Алабама могла только гадать, зачем вообще было куда-то уезжать из дому.

Июльский день подобрался к трем часам; няня с нежностью вспоминала Англию на вершинах холмов, в арендованных авто и в самых разных неожиданных обстоятельствах, а белые дороги и ароматы сосновой хвои тихонько напевали ей колыбельную. Куда ни посмотри, увлекательная все-таки штука – жизнь.

Вилла «Ле россиньоль»[40] находилась на некотором удалении от моря. Запах цветов душистого табака пропитывал выцветший голубой атлас в небольшой гостиной в стиле Людовика XV; облицованная дубовыми панелями мрачноватая столовая вызывала негодование деревянной кукушки; бело-голубые плитки террасы ковром устилали сосновые иголки, а к балюстраде льнули петунии. Гравийная подъездная дорожка огибала круглый ствол гигантской пальмы, приютивший в своих трещинах герань, и заканчивалась вдали, возле увитой красными розами беседки. Под золотистым ливнем предзакатного солнца потягивались и зевали кремовые стены виллы с расписными окнами.

– Вот там садовый павильон, – по-хозяйски объяснял Дэвид, – построен из бамбука. Вся планировка ландшафта выглядит так, будто к ней приложил руку Гоген.

– Божественно. Как по-твоему, тут нам попадется хоть один россиньоль?

– Будь уверена: каждый вечер за ужином – на поджаренном ломтике хлеба.

– Comme çа, Monsieur, comme çа[41], – в восторге пела Бонни.

– Слышишь? Она уже болтает по-французски!

– Франция – дивное, просто дивное место. Вы согласны, няня?

– Я живу здесь двадцать лет, мистер Найт, но так и не научилась понимать местных жителей. Да и времени у меня нет, чтобы французский учить, ведь я всегда служу в семьях самого высокого разбора.

– Именно так, – выразительно подтвердил Дэвид.

Все, что изрекала няня, звучало как замысловатый рецепт приготовления тянучек.

– Кухонный персонал, – сказала Алабама, – это, вероятно, подарок от агентства.

– Это… три могущественные сестры. Возможно даже, три богини судьбы, как знать?

Доносившееся из-за густой листвы бормотание Бонни вдруг поднялось до восторженного визга.

– Купаться! – вопила она. – Пошли купаться!

– Она бросила куклу в пруд с золотыми рыбками, – взволнованно сообщила няня. – Бонни – плохая девочка! Так поступить с маленькой Златовлаской.

– Ее зовут «Comme ça», – заявила Бонни. – Видели? Она купается.

Кукла еле-еле просматривалась под стоячей зеленой водой.

– Ах, как же нам будет хорошо вдали от всех передряг, которые нас почти одолели, но не тут-то было: мы оказались умнее!

Дэвид схватил жену за талию и увлек через огромную застекленную дверь на кафельный пол их нового пристанища. Алабама изучала роспись потолка. Среди гирлянд из вьюнков и роз резвились пастельные купидончики, каждый с раздутым зобом, будто страдающий врожденной базедовой болезнью, а то и каким-нибудь злокачественным недугом.

– Думаешь, нам в самом деле будет тут хорошо? – скептически переспросила Алабама.

– Мы сейчас в раю… или, по крайней мере, на ближайших подступах, а вот там – живописное свидетельство этого факта, – ответил Дэвид, проследив за взглядом жены.

– Знаешь, при мысли о россиньоле я всегда вспоминаю «Декамерон»[42]. Дикси прятала эту книгу в верхнем ящике своего комода. Забавно: какое множество ассоциаций окутывает нашу жизнь.

– Ты тоже заметила? Насколько я понимаю, человеку не дано просто перепрыгивать с одного на другое… за каждым эпизодом тянется какой-нибудь переходящий остаток.

– Будем надеяться, в этот раз за нами не увяжется наша неугомонность.

– Нам потребуется машина – ездить на пляж.

– А как же. Но завтра мы поедем на такси.

Завтра выдалось солнечным и жарким. Разбудил их провансальский садовник, оказывающий пассивное сопротивление любой работе. Грабли лениво скребли по гравию; горничная накрыла завтрак на террасе.

– Закажи нам такси, о дочь этой цветочной республики, договорились?

Дэвид ликовал. Алабама с утренним цинизмом молча отметила, что перед завтраком такие перепады настроения – это лишнее.

– Итак, Алабама, нам никогда еще не доводилось соприкасаться с таким мощным и неоспоримым гением, какой раскрылся перед нами в недавних полотнах Дэвида Найта! Он ежедневно приступает к работе после купания и пишет до четырех часов: за этим следует повторное купание, которое освежает его удовлетворенность собой.

– А я упиваюсь здешним возбуждающим воздухом и толстею на бананах и шабли, пока Дэвид Найт мудреет на глазах.

– И это правильно. Место женщины там, где вино, – многозначительно выдал Дэвид. – Искусство надо растворить.

– Но ты ведь не будешь работать без продыху?

– Надеюсь.

– Этот мир принадлежит мужчинам, – вздохнула Алабама, примериваясь к солнечному лучу. – Ах, какой тут воздух – сплошная нега…

Стараниями трех кухарок механизм существования Найтов работал бесперебойно в этом благоуханном мире, а лето между тем пыхтя подбиралось к своей помпезной кульминации. Под окнами гостиной пышно распускались душистые, липкие цветы; в сеть из сосновых верхушек попадались ночные звезды. В саду деревья шипели и стрекотали голосом козодоя. Им вторили уханьем и оханьем теплые черные тени. Из окон «Ле Россиньоль» виднелся древнеримский амфитеатр во Фрежюсе, который, как полный бурдюк с вином, плыл в лунном свете совсем низко над землей.

Дэвид работал над своими фресками; Алабама почти все время проводила в одиночестве.

– Что нам делать, Дэвид, – спросила она, – с самими собой?

Дэвид ответил, что ей пора бы повзрослеть и придумать себе какие-нибудь занятия.

Видавший виды автомобиль что ни день возил их на пляж. Горничная называла это транспортное средство «la voiture»[43] и довольно церемонно объявляла о его прибытии по утрам, пока они еще ели бриоши с медом. И каждый раз после этого разгорался семейный спор насчет длительности перерыва между завтраком и плаваньем.

Солнце лениво играло за византийским силуэтом города. Белый бриз осветлял бани и танцевальный павильон. Пляж тянулся на многие мили вдоль синевы. Няня привычно устанавливала британский протекторат над щедрым куском суши.

– Горы здесь потому такие красные, что в них высокое содержание бокситов, – сказала она. – Кстати, мадам, Бонни нужен еще один купальный костюмчик.

– Можно заехать в «Galeries des Objectives Perdues»[44], – предложила Алабама.

– Или в «Occasion des Perspectives Oubliés»[45], – подхватил Дэвид.

– Конечно. Или соорудим сами: сошьем из дельфиньей шкуры или свяжем из бороды вот того субъекта.

Алабама указала на худощавого загорелого мужчину в парусиновых брюках, с выступающими, как у Христа из слоновой кости, ребрами и с оленьими глазами, выражающими непристойные фантазии.

– Доброе утро, – внушительно произнес этот субъект. – Я вас часто здесь вижу.

Его глубокий, с нотками металла голос нарастал вместе с джентльменской уверенностью.

– Я владелец небольшого ресторанчика. У нас можно перекусить, а вечером еще и потанцевать. Рад приветствовать вас в Сен-Рафаэле. Летом тут, как