Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд
– Мне казалось, ваш муж обещал к нам присоединиться.
– Мой муж любуется звездами за третьей спасательной шлюпкой по левому борту.
– Шутите! Вы этого знать не можете, с чего вы взяли?
– Дар ясновидения.
– Вы отъявленная плутовка.
– Естественно. Но собою я уже сыта по горло. Давайте лучше побеседуем о вас.
– Я намеревался сколотить состояние в Америке.
– Как все.
– Заручился рекомендательными письмами.
– Не забудьте вставить их в свою книгу, когда возьметесь за перо.
– Я не писатель.
– Все, кому полюбилась Америка, пишут книги. Когда вы оправитесь от этой поездки, у вас начнется невроз; а затем всплывут некие подробности, о которых лучше помалкивать: вот тогда-то вы и попытаетесь их опубликовать.
– Охотно написал бы о своих поездках. Да, мне полюбился Нью-Йорк.
– Вот-вот: Нью-Йорк похож на иллюстрацию к Библии, верно?
– Вы читали Библию?
– Книгу Бытия. Обожаю те строки, где говорится, что Бог всем доволен[35]. Мне приятно думать, что Бог счастлив.
– Вряд ли такое возможно.
– Допустим, но я считаю, что хоть кто-нибудь должен пропустить через себя все возможные чувства по отношению ко всему происходящему. Поскольку никому другому такое не под силу, мы понадеялись – точнее, «Бытие» понадеялось – на Бога.
Европейские берега бросали вызов просторам Атлантики; нежность вливалась в дружелюбие Шербура с его зеленью, далекими колоколами и стуком деревянных башмаков по булыжникам улиц.
Нью-Йорк остался позади. Позади остались все силы, их создавшие. Ожидания Алабамы и Дэвида не отягощались мыслью о том, что им нигде более не суждено столь отчетливо – да хотя бы вполовину – прочувствовать биение пульса жизни, ибо мы только на чужбине начинаем ценить то, что в родных краях воспринимали как данность.
– Я сейчас запла́чу! – воскликнул Дэвид. – Хочу, чтобы на палубе играл оркестр. Черт побери, это же самый волнующий момент: перед нами простирается весь опыт человечества – выбор за нами!
– Выбор, – откликнулась Алабама, – это привилегия, за которую мы в этой жизни расплачиваемся страданием.
– Великолепно! Потрясающе! Мы можем заказать вино к ланчу!
– О Континент, пошли мне мечту!
– Теперь она у тебя уже есть, – сказал Дэвид.
– Где же она? В конечном итоге мечтой окажется то место, где мы были молоды.
– То есть ею может оказаться любое место.
– Брюзга!
– Уличный оратор! Мог бы вместо шаров катать бомбы в Булонском лесу!
Когда на таможне они проходили мимо леди Сильвии, та окликнула их из-за кипы тончайшего белья поверх синей грелки, сложного электроприбора и двадцати четырех пар американской обуви.
– Присоединитесь ко мне сегодня вечером? Я покажу вам прекрасный город Париж, чтобы вы могли запечатлеть его на своих картинах.
– Нет, – отрезал Дэвид.
– Бонни, – предупредила Алабама, – если ты наткнешься на багажную тележку, она, скорее всего, переедет тебе ноги, и это не будет ни «шикарно», ни «элегантно», – Франция, насколько я знаю, богата такими тонкими различиями.
На поезде они миновали розовый карнавал Нормандии, изысканные ажурные узоры Парижа и высокие террасы Лиона, колокольни Дижона, белую романтику Авиньона и попали в царство лимонного аромата, шелеста черных листьев и туч мотыльков, прорезающих гелиотроповые сумерки, – в Прованс, где человеку даже не требуется зрение: ну разве что возникнет желание разглядеть соловья.
II
Исконно греческий дух Средиземноморья плотоядно облизывал закраину нашей лихорадочной цивилизации. Под оливами и кактусами крошились смотровые башни, засевая серые горные склоны прахом своих зубчатых стен. Спали античные рвы, застревая в тенетах жимолости; хрупкие маки роняли на горные тропы кровавые пятна; виноградники обрывками вытертого ковра цеплялись за острые глыбы. Усталые средневековые колокола равнодушным баритоном возвещали вакацию от Времени. Лаванда молчаливо буйствовала среди камней. Дрожащее солнце застило глаза.
– Ну не чудо ли? – воскликнул Дэвид. – Чистейшая синева, пока не присмотришься повнимательней. Потом начинаешь различать серое и розовато-лиловое, а присмотришься еще внимательней, и видишь нечто суровое, почти черное. Конечно, при ближайшем рассмотрении все становится буквально аметистовым, с опаловыми нотками. Что скажешь, Алабама?
– Я ничего не вижу. Постой-ка. – Алабама прижалась носом к замшелым трещинам стены замка. – «Шанель» номер пять, – с уверенностью объявила она, – а на ощупь – как твой затылок.
– Ну, только не «Шанель»! – возразил Дэвид. – Думаю, здесь что-то более robe de style[36]. Встань сюда. Хочу тебя сфотографировать.
– Вместе с Бонни?
– Да. Я считаю, пора ее приобщать.
– Смотри на папу, инфанта.
Девчушка не сводила с матери широко раскрытых недоверчивых глаз.
– Алабама, можешь ее немного развернуть? У нее щеки шире лба, но если чуток наклонить ее вперед, она уже не будет смахивать на вход в Акрополь.
– Ну же, Бонни, – попыталась Алабама.
Обе свалились в заросли гелиотропа.
– Боже! Я оцарапала ей личико. У тебя случайно нет с собой меркурохрома?
Алабама внимательно осмотрела черные как сажа костяшки детских пальчиков.
– Похоже, не страшно, но, я считаю, нам нужно вернуться домой и обработать ранки.
– Малышку домой, – со значением процедила Бонни, как повар процеживает бульон. – Домой, домой, домой, – терпеливо бубнила она, подпрыгивая на согнутой руке Дэвида на спуске по склону.
– Вот, дорогая. Гранд-отель «Петроний и Золотые острова». Видишь?
– Дэвид, я вот о чем подумала: быть может, нам стоило забронировать «Палас и Юниверс»? Там в саду больше пальм.
– И пожертвовать античным названием? Отсутствие исторического чутья – самый большой пробел в твоем интеллектуальном развитии, Алабама.
– Не понимаю, зачем мне развивать хронологический склад ума, если я и без него могу оценить припудренные белой пылью дороги. Когда ты так несешь малышку, мы похожи на труппу бродячих артистов.
– Точно. Пожалуйста, не дергай папу за ухо. Ты когда-нибудь попадала в такую жару?
– А мухи! Не знаю, как люди это терпят.
– Может, переселиться дальше по берегу?
– По этим камням далеко не уйдешь – мы тут как на протезах. Надо будет мне купить сандалеты.
Они шли по мостовым времен Французской Республики мимо бамбуковых занавесей Йера[37], мимо связок войлочных шлепанцев и будок с женским бельем, мимо сточных канав, переполненных жирными отходами юга, мимо вертлявых экзотических манекенов, побуждающих загорелые провансальские лица мечтать о вольнице Иностранного легиона, мимо изъеденных цингой нищих и пышных бугенвиллей, мимо пыли и пальм, мимо шеренги запряженных в коляски лошадей, мимо выставки тюбиков зубной пасты в деревенской парикмахерской, распространяющей запах «Шипра», и мимо казармы, которая, подобно семейной фотографии в большой неприбранной гостиной, объединяла собою весь город.
– Пришли.
В сырой прохладе гостиничного холла Дэвид усадил Бонни на стопку прошлогодних газет.
– А где же няня?
Алабама сунула голову в тошнотворную плюшево-кружевную залу.
– Мадам Тюссо увеялась. Не иначе как собирает материал для своей британской сравнительной таблицы, чтобы, вернувшись в Париж, сказать: «Все так, но облака в Йере были, скорее,
