Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд
– Господи, неужели эти волны ни на минуту не утихнут, прежде чем отправить нас на дно?
Бонни с недоумением глядела на мать.
– Не бойся, – сказала малышка.
Алабама была напугана до полусмерти.
– Я не боюсь, солнышко, – ответила она. – Бонни, если сдвинешься с места, ты убьешься, поэтому лежи тут и крепко держись за бортики, а я разыщу папу.
Цепляясь за поручни, она вздымалась и опускалась вместе с палубой. Члены экипажа провожали ее невидящими взглядами, как умалишенную.
– Почему не подают сигнал к спуску шлюпок? – истерически прокричала она в спокойное лицо радиста.
– Возвращайтесь в каюту, – ответил он. – Шлюпки нельзя спускать на такую бурную воду.
Алабама нашла Дэвида в баре, в компании лорда Пристли-Пастернакипа. Столы громоздились один на другом; тяжелые кресла, связанные веревками, были прикручены к палубе. Мужчины пили шампанское, заливая им все вокруг, словно помоями из опрокинутых ведер.
– После возвращения из Алжира ни разу не попадал в такую переделку. А тогда я буквально ходил по стенам каюты, – умиротворенно вещал милорд, – да и морское сообщение в те годы было хуже некуда. Я уж думал, нашей посудине конец.
Алабама перемещалась едва ли не ползком, держась за стойки.
– Дэвид, тебе нужно спуститься каюту.
– Но, дорогая, – возразил он, все еще довольно трезвый – во всяком случае, по сравнению с англичанином, – чем, скажи на милость, я могу быть полезен?
– Я считаю, если уж идти ко дну, то всем вместе…
– Чушь!
Пробираясь к дверям, она услышала за спиной голос британца:
– Занятно, правда, как опасность обостряет чувства? На войне…
От страха Алабама чувствовала себя совершенно никчемной. Под нескончаемыми ударами волн о борта парохода каюта словно бы сжималась. Время шло; Алабама свыклась с духотой и с приступами дурноты. Бонни мирно спала у нее под боком.
В иллюминаторе была только вода и ни намека на небо. От качки Алабаму преследовал зуд во всем теле. Всю ночь она думала о том, что им не дожить до утра.
К утру Алабама так извелась от тошноты и нервозности, что не могла больше оставаться в своей шикарной каюте. Дэвид вдоль поручней провел ее в бар. В углу отсыпался лорд Пастернакип. Из-за спинок двух низких кожаных кресел доносились чьи-то голоса. Заказав себе одну печеную картофелину, Алабама прислушалась в надежде, что эти говоруны умолкнут.
– Я – человеконенавистница, – заключила она.
Дэвид сказал, что у женщин это в крови.
«Видимо, да», – отрешенно подумала она.
В одном из чужих голосов слышались нотки учености. Таким тоном посредственные врачи излагают пациентам теории своих более одаренных коллег. Второй голос, брюзгливо-заносчивый, будто бы ориентировался только на область подсознания.
– Тогда я впервые стал задумываться о подобных проблемах – о том, как живут люди в Африке, да и во всем мире. У меня сложилось убеждение, что человеку известно куда меньше, чем он привык считать.
– В каком смысле?
– Понимаете, сотни лет назад люди знали о спасении жизни примерно столько же, сколько мы сейчас. Природа, бесспорно, регулирует сама себя. Она не убивает того, что способно жить дальше.
– Верно: ничто из того, в чем есть воля к жизни, истребить невозможно. Оно неубиваемо!
В этом голосе зазвучали опасные обвинительные интонации. Другой голос предусмотрительно сменил тему:
– В Нью-Йорке вам удалось поездить по театрам?
– Раза три-четыре: банальные, малопристойные шоу! Ничего запоминающегося. Дешевка. – Второй голос разбушевался.
– Публике предлагается то, чего она жаждет.
– Мы тут разговорились с одним газетчиком – он сказал то же самое, что и вы; я рекомендовал ему полистать «Цинциннати энквайрер». Там вы не найдете ни скандалов, ни каких-либо пошлостей, а ведь это издание – из числа крупнейших в стране.
– Читатели – это не театральная публика, которая лопает, что дают.
– Ну, конечно; я-то хожу только для того, чтобы быть в курсе.
– Я тоже не театрал: хожу раза три-четыре в месяц, не чаще.
Пошатываясь, Алабама выбралась из кресла.
– Не могу больше! – выдохнула она; в баре пахло оливковым рассолом и застарелым пеплом. – Скажи, чтобы мне вынесли картофель на свежий воздух.
Прижимаясь к поручням, Алабама добралась до солярия в кормовом отсеке. Над палубой с оглушительным свистом пронесся ураганный порыв ветра. Алабама слышала, как кресла уносит за борт. В поле ее зрения волны закрылись, как мраморные надгробья, и разверзлись сызнова – не обнажив воду. Судно будто неслось по небу.
– В Америке все такое же, как здешние шторма, – протянул англичанин, – или, по-вашему, мы в Европе?
– Англичане не знают страха, – заметила Алабама.
– О Бонни не тревожься, – сказал Дэвид. – Она пока дитя. У нее ощущения не слишком сильны.
– Тем ужасней будет, если с нею что-нибудь случится!
– Это так. Но если бы мне – чисто гипотетически – пришлось выбирать, кого из вас спасать, я бы выбрал проверенный образец.
– А я нет. Я бы первой спасла ее. Вдруг в ней заложен потенциал выдающейся личности?
– Все может быть; однако ни про кого из нас такого не скажешь, хотя мы с тобой тоже не какое-нибудь отребье.
– Дэвид, я серьезно: как ты думаешь, мы выкарабкаемся?
– Пассажирский помощник капитана говорит, это флоридская приливная волна при скорости ветра девяносто миль, а когда ветер достигает семидесяти – это уже шторм. Крен судна – тридцать семь градусов. Пока он не увеличится до сорока, оверкиль нам не угрожает. Но экипаж считает, что ветер стихнет. В любом случае от нас ничего не зависит.
– Это понятно. О чем ты сейчас думаешь?
– Ни о чем. Стыдно признаться, но мне опостылела тишь да гладь. До тошноты.
– Я тоже ни о чем не думаю. Стихия великолепна. Утонем – ну и пусть. Я ожесточилась.
– Да, когда мы обнаруживаем, что должны столь многое от себя отсечь, чтобы существовать дальше, мы ожесточаемся… дабы спасти остальное.
– И все же: на этом пароходе, как и в других людных местах, я лично не наблюдала тех, кому плевать на свою судьбу.
– Ты имеешь в виду гениев?
– Нет. Звенья в неосязаемой цепи эволюции, которую мы сперва называем наукой, потом цивилизацией… это все средства достижения цели.
– То есть мерила для осмысления прошлого?
– Скорее, для предвидения будущего.
– Как твой отец?
– В некотором смысле. Он выполнил свое предназначение.
– Не он один, есть и другие.
– Но другим это неведомо. А ведь цель – это, я считаю, осознание.
– Стало быть, вектор образования должен быть направлен на то, чтобы научить нас видеть себя
