Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд
– Ну, так я полагаю.
– Полный бред!
Через три дня салон вновь распахнул свои двери. Бонни требовала, чтобы ей дали посмотреть кино.
– А не рано ей? Боюсь, там сплошная эротика, – засомневалась Алабама.
– Совсем не рано, – ответила леди Сильвия. – Будь у меня дочь, я бы сама отправляла ее на такие зрелища, чтобы она с малолетства усвоила хоть что-нибудь полезное. В конце-то концов, расплачиваются всегда родители.
– Прямо не знаю, как поступить.
– Я тоже, дорогая. Но сексуальная притягательность – это особая статья.
– Бонни, что ты выберешь: сексапильность или пойти на палубу – гулять под солнышком?
Бонни было всего два года, но родители поклонялись ей, как жрице тайной мудрости, и благоговели, как перед двухсотлетней. Поскольку семейство Найтов за долгие месяцы грудного вскармливания истощило младенческие интересы, малышка приобрела статус полноправного члена семьи.
– Бонни пойдет гулять потом, – не раздумывая, ответила она.
В воздухе уже не чувствовалось ничего американского. У неба поубавилось энергичности. Шторм еще больше раздул европейскую пышность.
Топ-топ-топ-топ, стучали их подошвы по резонирующей палубе. Алабама и Бонни остановились у борта.
– Наверное, в темноте очень красиво смотрится встречный пароход, – сказала Алабама.
– Видишь ковшик? – ткнула пальчиком Бонни.
– Я вижу повенчанные навсегда Время и Пространство, как на неподвижной картине. Когда-то я видела их под маленьким стеклянным куполом планетария, какими они были много-много лет назад.
– Они теперь другие?
– Да нет, просто людям они виделись по-другому. Оказалось, люди представляли их иначе – не такими, как на самом деле.
На борту парохода воздух был солоноватым, таким прекрасным.
«Прекрасен он потому, что его много, – думала Алабама. – Что может быть прекрасней безграничности?»
Падающая звезда, подобно стреле из эктоплазмы, пронеслась сквозь космогоническую гипотезу, как шалунья-колибри. От Венеры к Марсу и далее к Нептуну она прокладывала путь забрезжившему пониманию, освещая далекие горизонты над бледными полями сражений реальности.
– Красиво, – сказала Бонни.
– Такую же красоту увидят твои дети, внуки и правнуки в куполе планетария.
– Дети в кукольном планетарии, – глубокомысленно уточнила Бонни.
– Нет, солнышко, звезды! Но возможно, куклы и звезды окажутся в одном куполе – вечно хранится только видимость.
Топ-топ! Топ-топ! – кружили они по палубе. Там вкусно пахло ночным воздухом.
– Тебе пора спать, малышка.
– Утром не будет звезд.
– Будет много чего другого.
Дэвид и Алабама поднялись на бак. В лунном свете у них фосфоресцировали лица. Усевшись на бухту каната, они оглянулись на ажурный силуэт судна.
– У тебя на картине пароход изображен неправильно; трубы похожи на дам, исполняющих очень куртуазный менуэт, – отметила Алабама.
– Все может быть. Лунный свет меняет облик предметов. Я его не люблю.
– Почему?
– Он портит темноту.
– Надо же, какое святотатство!
Алабама встала. Она запрокинула голову и приподнялась на цыпочки.
– Дэвид, ради тебя я взлечу, если только ты меня полюбишь!
– Давай, лети!
– Не умею, но ты все равно меня полюби.
– Бедное бескрылое дитя!
– Неужели так трудно меня любить?
– А ты думаешь, это легко, моя иллюзорная собственность?
– Мне очень хотелось получить какое-никакое вознаграждение – за мою душу.
– Взыщи с Луны – нужный адрес найдешь в справочниках Бруклина и Квинса.
– Дэвид! Я тебя люблю, даже когда ты привлекателен.
– То есть крайне редко.
– Нет, часто и совершенно объективно.
Алабама лежала в его объятиях, ощущая, насколько он старше. Она не шевелилась. Где-то глубоко внизу судовой двигатель старательно выводил колыбельную.
– Давно у нас не было такого путешествия.
– Сто лет. А давай устраивать такое каждую ночь.
– Я для тебя сочинила стихотворение.
– Ну-ка, ну-ка.
– Вот:
То одно мне не так, то другое, не скрою.
Почему не в ладах мое первое «я» и второе?
А случается ль умное, внятное «я»?
Чья-то воля должна быть на это, но чья?
Дэвид рассмеялся.
– Я должен дать ответы?
– Нет.
– Мы достигли возраста осмотрительности, когда даже самые сокровенные наши реакции должны проходить испытание разумом.
– Это слишком утомительно.
– Бернард Шоу говорит, что любой человек старше сорока лет – негодяй.[33]
– А если мы к тому времени не обретем этого вожделенного статуса?
– Значит, у нас замедленное развитие.
– Не будем портить такой вечер.
– Пойдем в каюту?
– Давай еще тут побудем: глядишь – и магия вернется.
– Непременно вернется. Только в другой раз.
Спускаясь на свою палубу, они прошли мимо леди Сильвии, которая в упоении целовалась с какой-то тенью за спасательной шлюпкой.
– Это ее муж? Значит, он сказал правду – насчет того, что они до сих пор друг от друга без ума.
– Это матрос… иногда мне хочется побывать в марсельском дансинге, – рассеянно проговорила Алабама.
– Зачем?
– Не знаю… например, заказать ромштекс.
– Я бы пришел в ярость.
– Ты бы целовался с леди Сильвией за спасательной шлюпкой.
– Никогда.
В салоне оркестр заиграл «Цветочный дуэт» из оперы «Мадам Баттерфляй».
– Дэвид войдет, улыбнется.
Счастье наше вновь вернется[34], —
промурлыкала Алабама.
– Вы служите в театре? – спросил англичанин.
– Нет.
– Но вы поете.
– Это от радости: я, как оказалось – вполне самодостаточная личность.
– Ах, вот как, вам присущ нарциссизм!
– В значительной степени. Мне очень нравится моя походка, манера речи и почти все остальное. Хотите, я покажу, как мило у меня это получается?
– Да, прошу вас.
– Тогда пригласите меня выпить.
– Пройдемте к барной стойке.
Покачиваясь, Алабама изобразила походку, которой когда-то восхищалась.
– Учтите: я могу быть собой, только когда становлюсь кем-то другим, кого я наделяю замечательными качествами, которые существуют лишь в моем воображении.
– Я не возражаю, – сказал англичанин, который вдруг заподозрил, что его соблазняют, ведь для многих мужчин – моложе тридцати пяти – все непонятное имеет сексуальный оттенок.
– И еще предупреждаю вас, что в душе я придерживаюсь моногамии, хотя теоретически вроде бы и нет, – проговорила Алабама, заметив несколько изменившееся поведение англичанина.
– То есть?
– Дело в том, что теоретически единственное чувство, которое невозможно повторить, это ощущение новизны.
– Вы шутите?
– Естественно. Ни одна из моих теорий не подтверждается.
– Вы – как увлекательная книга.
– Я и есть книга. Вымысел от начала до конца.
– Кто же вас придумал?
– Кассир Первого Национального банка, чтобы покрыть кое-какие арифметические ошибки в расчетах. Понимаете, его бы выгнали, не достань он деньги любым доступным ему способом, – на ходу сочиняла Алабама.
– Бедняга.
– Если бы не он, мне бы пришлось навек остаться самою собой. Но в таком случае у меня не открылись бы все эти таланты, чтобы вас порадовать.
– В любом случае вы бы меня порадовали.
– Почему вы так думаете?
– В душе вы цельная личность, – серьезно ответил он.
