Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

– Не понимаю: почему ты не слушаешь, когда я с тобой разговариваю? – рассердился Дэвид.

– Терпеть не могу, когда заводят разговор, как только собеседник берется за зубную щетку, – срезала Алабама.

– Я сказал, что простыни на этой кровати основательно жгут мне пятки.

– Но в здешнем алкоголе поташ отсутствует, – саркастически произнесла Алабама. – Должно быть, это невроз… Проявился неизвестный доселе симптом? – заботливо осведомилась она.

– У меня такой недосып, что того и гляди начнутся галлюцинации, если, конечно, получится отличить их от реальности.

– Бедняжка Дэвид… что же нам делать?

– Право, не знаю. Но я серьезно, Алабама… – Дэвид в раздумье закурил. – Мои работы теряют свежесть. Мне нужны новые эмоциональные стимулы.

Алабама бросила на него холодный взгляд.

– Ясно. – Она понимала, что после провансальского лета навсегда утратила право на обиду. – Можешь, например, проследить за успехами мистера Бэрри Уолла[76] по материалам «Пэрис геральд», – посоветовала она.

– Или закашляться от контрастов.

– Если ты серьезно, Дэвид, то мы, по-моему, давно условились не вмешиваться в дела друг друга.

– Иногда, – не к месту выдал Дэвид, – у тебя такое лицо, будто ты заблудилась в тумане на шотландском болоте.

– И, конечно, в наших взаимных расчетах не предусмотрены скидки на ревность, – гнула свое она.

– Послушай, Алабама, – перебил Дэвид, – я паршиво себя чувствую. Придемся ли мы там ко двору, как ты считаешь?

– Я хочу выгулять новое платье, – решительно произнесла Алабама.

– А я надену старый костюм, который хочется поскорее сносить. Ты сама знаешь: не стоит нам туда идти. Мы должны думать о своих обязательствах перед человечеством.

В понимании Алабамы обязательства означали только умысел и капкан цивилизации, рассчитанные на то, чтобы покалечить ее счастье и стреножить время.

– Ты читаешь мне нотации?

– Нет. Мне самому любопытно посмотреть, что представляют собой ее званые вечера. На своем последнем суаре Дикки не собрала ни цента на благотворительность, хотя сотни людей получили от ворот поворот. Герцогиня Дакне своими прозрачными намеками вынудила Дикки обеспечить ей трехмесячное пребывание в Америке.

– Все званые вечера одинаковы. Сидишь и ждешь неизбежного, а это единственное, чего никогда не случается.

Послевоенная блажь, которая отправила Алабаму с Дэвидом и еще тысяч шестьдесят американцев скитаться по лицу Европы, играя в псовую охоту без псов, достигла своего апогея. К третьему мая в воздухе уже висел Дамоклов меч, выкованный большими надеждами урвать побольше, не давая ничего взамен, и гнетущими опасениями не получить ничего взамен отданного. Американцы были на виду по ночам, были и дневные американцы, а для приобретений у нас у всех были американцы в банке. Их едва вмещали мраморные вестибюли.

Леспо[77] не успевал поставлять искусственные цветы. Настурции делались из кожи и резины, а восковые гардении и зазубренный кукушкин цвет – из ниток и проволоки. Изготавливались и прочные многолетники для посадки на скудные почвы бретелек, и композиции на длинных стеблях для облагораживания суглинка теней ниже пояса. Модистки сотворяли шляпки из парусов игрушечных яхт в Тюильри; смелые портные продавали лето букетами. Дамы ездили на литейные производства, где заказывали какие-то отливки причесок; на ходу резали хромированные подметки из фантазий Елены Рубинштейн и Дороти Грей[78]. Они зачитывали официантам эпитеты из меню и повторяли друг дружке «Не желаешь ли» или «Нет, в самом деле, быть может, ты хочешь», пока мужчины не устремлялись прочь, дабы затеряться на относительно тихих парижских улицах, где словно бы настраивал инструменты невидимый оркестр. Американцы других поколений покупали в Нёйи и Пасси[79] шикарную домашнюю одежду с воротничками, забивались в расщелины рю де Бак, словно мальчишки-голландцы, пальцем затыкающие дырку в плотине. Безответственные американцы тешили себя дорогостоящими причудами, как слуги в субботний день – катанием на разбитом «чертовом колесе», и стремились к постоянным усовершенствованиям, так что вечно окружали себя – с грохотом, как от кассовых аппаратов – шумными дополнениями и приложениями. На рю де Пти-Шамп эзотерики-pelletiers[80] грабили тайную клиентуру; пассажиры такси бросали на ветер целые состояния в погоне за чем-то далеким.

«Прошу прощения, задерживаться не могу, я на минутку, только поздороваться», – говорили они друг другу и отодвигали табльдот. Заказывали веронские пирожные на кружевной лужайке Версаля и цыпленка – в Фонтенбло, где рощи стояли в напудренных париках. Под радостное волнение шопеновского вальса на пригородные террасы опускались диски тентов. Усаживались они в отдалении, под суровыми мокрыми вязами, под вязами, похожими на карту Европы, под вязами с распушенными, как зеленовато-желтая шерсть, макушками, под тяжелыми вязами, узловатыми, как тот виноград, что зелен. С континентальным аппетитом они заказывали погоду и слушали жалобы кентавра на дороговизну копыт. Карты меню были украшены буржуазными цветочками, архитектурными свечками каштанов и выпуклыми розовыми бутонами, пробуждавшими аппетит к портвейну. Американцы всегда себя обозначали, но лишь предварительными штрихами – этакой непременной экспозицией, скрипичным ключом в нотной записи перед минорными аккордами воображения. Все французские мальчонки виделись им сиротами из-за своих черных костюмчиков, а те, кому было неведомо слово «бесчувственный», считали, будто французы держат их за сумасшедших. Все американцы выпивали. Американцы с красными розетками в петлицах читали газеты под названием «Eclaireur» и пили прямо на тротуарах; американцы, получавшие подсказки букмекеров, пили на лестничных маршах; американцы – обладатели миллиона долларов и абонемента на постоянные услуги гостиничной массажистки пили в своих номерах люкс в отелях «Мерис» и «Крийон». Были и другие американцы, которые пили на Монмартре «pour le soif», и «contre la chaleur», и «pour la digestion», и «pour se guérir»[81]. Им нравилось, что французы держат их за сумасшедших.

В течение года на алтарях Нотр-Дам-де-Виктуар благополучно увядали цветы на общую сумму более пятидесяти тысяч франков.

– Быть может, что-нибудь все же произойдет, – сказал Дэвид.

Алабама не хотела новых происшествий и ничего такого не хотела – просто настал ее черед соглашаться: между ними действовал негласный уговор, почти математически точный, как комбинация цифр от сейфа, и соблюдавшийся по ободному согласию.

– Я что хочу сказать, – продолжал Дэвид, – возможно, будет совсем неплохо, если кто-нибудь подойдет и напомнит, какие чувства мы испытывали в то время, о котором он нам напомнит – это смогло бы нас освежить.

– Я тебя понимаю. Жизнь стала казаться вымученной, как сентиментальные ужимки в ритмичном танце.

– Точно. Увы, поскольку я очень занят, то не могу повсюду успевать – и там, и там, и там.

«Мама сказала „да“, и папа сказал „да“», – звучало со всех французских патефонов. Книжное заглавие «Ариэль» перешло с книжных обложек на aerial[82] из трех проволочек на крыше дома. И что такого? Переход от божества, которое из мифа перекочевало к Шекспиру