Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд
– Я по-французски не говорю, – отозвалась Алабама.
По лицу девушки резными сегментами струились длинные светлые пряди; один серебристый завиток нырнул в унитаз. Лицо ее было полностью безмятежно, будто его только-только доставили от таксидермиста.
– Quelle dommage[89], – лаконично выдавила Габриэль Гиббс.
О стульчак звякнуло два десятка бриллиантовых браслетов.
– Ну как на грех, – с философским спокойствием произнесла Дикки. – Габриэль, когда пьяна, не говорит по-английски. Алкоголь внушает ей заносчивость.
Алабама окинула девицу оценивающим взглядом: та будто бы купила себя в наборе из готовых частей.
– Боже, – обращаясь к самой себе, угрюмо проговорила пьянчужка, – était né en quatre cent Anno Domini. C’était vraiment trés dommage[90].
С небрежной ловкостью монтировщика сцены она мигом собрала себя воедино и вперилась в Алабаму непостижимым, точно фон аллегорической картины, взглядом.
– Мне надо протрезветь.
На ее внезапно ожившем лице появилось удивление.
– Немедленно, – приказала Дикки. – Здесь находится мужчина того сорта, какой тебе неведом; его привлекла сюда перспектива знакомства с тобой.
«В туалете можно организовать все что угодно, – подумала Алабама. – После войны туалет стал женским эквивалентом загородного клуба». Она решила непременно сказать это за столом.
– Если вы не будете стоять у меня над душой, я приму ванну, – по-королевски произнесла мисс Гиббс.
Дикки оттеснила Алабаму в комнату, будто горничная, убирающая мусор.
– Мы считаем, – категоричным тоном выговорил Гастингс, – что пересматривать человеческие отношения бесполезно. – Он с осуждающим видом развернулся к Алабаме. – Вопрос только в том, кто же такие эти гипотетические «мы»?
Алабама не нашлась с ответом. Она прикинула, не пора ли ввернуть ремарку насчет туалета, но тут в дверях появилась мисс Гиббс.
– Ангелы небесные! – воскликнула она, обводя взглядом комнату.
Изящная и гладкая, как фарфоровая статуэтка, она опустилась на стул и извинилась; прикинулась мертвой, тонко пародируя собственное чванство, как будто каждый ее жест был заимствован из комического танца, который она придумывала на ходу и собиралась потом отточить до совершенства. Теперь стало предельно ясно, что она – из танцовщиц: на их гибких телах любая одежда выглядит чужеродной. Казалось, дерни за основную тесемку – и все покровы спадут.
– Мисс Гиббс! – тут же окликнул ее Дэвид. – А помните ли вы мужчину, который еще в двадцатом году написал вам целый ворох любовных записок?
Взгляд под трепещущими ресницами безучастно окидывал место действия.
– Так-так, – сказала она, – вот, значит, с кем мне предстоит знакомство. Но вы, по слухам, влюблены в свою жену.
Дэвид рассмеялся.
– Клевета. Вам такое не по вкусу?
Мисс Гиббс загородилась ароматом «Элизабет Арден»[91] и руладами коротких смешков, не нуждающихся в переводе.
– Нынче это звучит как-то по-людоедски.
Ее тон изменился на преувеличенно серьезный; своим обликом она напоминала чуткий ворох розового шифона, открытый легкому ветерку.
– Я танцую в одиннадцать, и мы должны поужинать, если, конечно, у вас было такое намерение. Париж! – вздохнула она. – Я разъезжаю в такси с половины пятого на прошлой неделе.
Сотня серебряных приборов на длинном разборном столе сообщала краткими сигналами кубистского семафора о наличии примерно стольких же миллионов долларов. Гротескные, взъерошенные по последней моде волосы и алые женские рты, которые, раскрываясь, ловили блики свечей подобно куклам чревовещателей, придавали этому ужину видимость пира при дворе какого-то безумного средневекового монарха. Американские голоса хлестали себя, доводя до неистовства, изредка к ним присоединялись оплеухи чужого языка.
Дэвид нависал над Габриэль.
– Знаете…
Алабама услышала, как девушка продолжила:
– Я считаю, в супе недостает чуть-чуть одеколона.
На протяжении всего ужина она была обречена выслушивать чужие реплики, и это очень тормозило ее собственные.
– Между прочим, – она набралась храбрости, – женский туалет…
– Это возмутительно… форменный заговор с целью обвести нас вокруг пальца, – раздался голос мисс Гиббс. – Почему они экономят на афродизиаках?
– Габриэль, – завопила Дикки, – знала бы ты, как они подорожали после войны!
За столом установилось шаткое равновесие, и теперь всем мнилось, будто они смотрят на мир из окна скорого поезда. Под скептическими, смущенными взглядами вокруг стола проплывали огромные подносы с живописно разложенными закусками.
– Эта пища, – проворчал Гастингс, – похожа на какое-то ископаемое, обнаруженное Дикки в ходе геологических раскопок.
Хотя он постоянно был чем-нибудь недоволен, Алабама решила обыграть его недовольство – на сей раз справедливое. Она уже почти придумала, что сказать, как вдруг над общим гулом поднялся голос Дэвида, как прибитый к берегу пла́вник.
– Один знакомый мне говорил, – обращался он к Габриэль, – что у вас по всему телу восхитительные голубые жилки.
– Я сейчас подумала, мистер Гастингс, – упрямо гнула свое Алабама, – как было бы хорошо, если бы кто-нибудь надел на меня духовный пояс целомудрия.
Выросший в Англии, Гастингс очень сосредоточенно подходил к приему пищи.
– Голубое мороженое! – презрительно фыркнул он. – Не иначе как замороженная кровь Новой Англии, извлеченная из мира под давлением, какое оказывает современная цивилизация на унаследованные представления и благоприобретенные традиции.
Алабама вновь подумала, что Гастингс безнадежно расчетлив.
– Хотелось бы мне, – язвительно начала Дикки, – чтобы те, кто со мною ужинает, не бичевали себя закусками.
– У меня нет тяги к истории! Я скептик! – раскричался Гастингс. – Не знаю, о чем вы толкуете!
– Когда мой отец был в Африке, – перебила его мисс Дуглас, – они залезали в слоновье чрево и поедали внутренности, отрывая их прямо руками… во всяком случае, так поступали пигмеи. Отец привез фотографии.
– И еще он сказал, – послышался взволнованный голос Дэвида, – что груди у вас как беломраморный десерт… своего рода бланманже, как я понимаю.
– Вот был бы интересный опыт, – лениво зевнула мисс Экстон, – поискать стимуляцию в церкви, а аскетизм – в сексе.
С окончанием ужина вечеринка распалась: сосредоточенные на себе, гости медленно передвигались по большой гостиной, будто врачи в масках по операционной. Дразнящая женственность наливалась янтарным светом.
Свет фонарей, проникавший в окна, дробился на миниатюрные и точные фрагменты, подобные звездочкам, вырезанным в сапфировой бутыли. Над неподвижностью этого собрания поднимался ровный уличный гул. Дэвид переходил от одной группы к другой, к третьей, будто сплетая кружевную сеть, чтобы окутать ею плечи Габриэль.
Алабама не могла отвести от них взгляда. Габриэль была центром чего-то надвигающегося, от нее зависело, в каком направлении будет развиваться интрига спектакля, способного существовать только в центре. Внезапно Габриэль подняла глаза и, глядя на Дэвида, зажмурилась, как самодовольная белая персидская кошка.
– Догадываюсь, что под платьем вы носите нечто оригинальное, возможно мальчишеское, – вновь зажужжал голос Дэвида, – к примеру, от «БВД»[92] или как-то так.
Алабаму захлестнуло возмущение. Эту идею он украл у нее. Все прошлое лето она сама
