Атоллы - Ацуси Накадзима

таких деревьев возле своего жилища. Рощи бетелевых пальм, высоких и стройных – гораздо более утонченных, нежели пальмы кокосовые, смотрятся очень изящно. Рядом с пальмами пристроилось три-четыре невысоких олеандра, сплошь усеянных цветами. Повсюду вокруг, и в том числе на могильных камнях, виднелись осыпавшиеся розовые лепестки. Откуда-то доносился насыщенный сладкий запах: должно быть, позади дома цвел вест-индский жасмин [33]. В такие жаркие дни запах его настолько навязчив, что вызывает головную боль.

Ветра нет как нет. Воздух, густой и тяжелый, жидкостью течет по коже и вязко обволакивает ее, словно незастывший клей. И в голову как будто заливается та же теплая клейкая масса, укрывающая всё серой мутью. Суставы, кажется, один за другим размягчаются: полное бессилие.

Я докурил сигарету. Выбрасывая окурок, глянул мельком назад, вглубь дома – и опешил на мгновение. Там сидел человек. Женщина. Откуда она только взялась, когда объявилась? Ведь до самой последней секунды за спиной у меня никого не было. Кроме той самой белой кошки. Кошка, к слову сказать, куда-то пропала. Поэтому на мгновение я всерьез задумался, а не превратилась ли она в человека (воистину, с головой моей творилось что-то неладное).

Женщина, не мигая, глядела в мое удивленное лицо. Взгляд ее не был испуганным. Она, похоже, наблюдала за мной уже давно – всё то время, что я оглядывал окружающий пейзаж.

Выше пояса полностью обнаженная, она сидела прямо на полу, высвободив из-под себя ноги, и держала на коленях младенца. Младенец был очень маленький. Едва ли двух месяцев от роду. Он спал, не выпуская изо рта материнского соска. Хотя не заметно было, чтобы он его сосал. Я растерялся, да к тому же плохо изъяснялся на местном языке, а потому упустил возможность извиниться за то, что, никого в этом жилище не застав, безо всякого спросу позволил себе сделать в нем остановку, и теперь просто молча глядел на женщину. А она смотрела так, как женщины обычно не смотрят – не отводя глаз. Буквально вперив их в меня. Казалось, сквозь блеск в них брезжит что-то ненормальное, почти горячечное.

Я не спасался бегством потому, что никакой злости в обращенном ко мне взгляде – несмотря на всю его странность – не видел. Впрочем, было кое-что еще: пока мы вот так, не произнося ни слова, сидели друг против друга, внутри постепенно занимался смутный, но всё же ощутимый чувственный интерес. По правде, эту молодую женщину вполне можно было назвать красивой. Для обитательницы Палау у нее были удивительно аккуратные черты: должно быть, сюда примешалась доля исконно японской крови. И само лицо не имело обычного темного лоска – кожа выглядела смуглой, но словно лишенной блеска. Татуировок на теле я не заметил: возможно, их отсутствие объяснялось тем, что женщина – а она была очень молода – получила образование в японской государственной школе [34]. Правой рукой придерживая лежащего на коленях младенца, левой, отведенной по диагонали назад, она опиралась о бамбуковый пол, и рука эта в локте прогибалась вовнутрь (противоположно тому, как обычно сгибается сустав). Подобную подвижность суставов можно наблюдать только у женщин этих островов. Так она сидела – глаза большие, с длинными ресницами, тело выгнуто плавной дугой, рот с чуть выдающейся нижней губой приоткрыт – и, словно унесшись мыслями куда-то далеко, неотрывно глядела в мою сторону. И я ее взгляда не избегал.

Возможно, слова мои покажутся оправданием, но послеполуденная жара, влажность, а кроме того, разливающийся в воздухе густой запах вест-индского жасмина – всё это было злотворно.

В какой-то момент я наконец осознал значение пристального женского взгляда. Я не мог даже предположить, что пробудило в молодой островитянке (к тому же совсем недавно перенесшей роды) подобное настроение: могло ли мое не восстановившееся после болезни тело вызвать в ней такой отклик, или же в тропиках определенного рода интерес вообще в порядке вещей; я ничего не понимал – и только в смысле адресованного мне в тот момент взгляда сомнений более не возникало. Я обратил внимание, что на смуглом лице женщины проступил едва заметный румянец. Где-то в затуманенном сознании билась крепнущая мысль об опасности, хотя желание посмеяться над происходящим ощущалось, разумеется, гораздо отчетливее. При всём том я с удивлением начал замечать, что меня как будто что-то постепенно опутывает.

Глупейшее предположение, но, вспоминая по прошествии времени странное, напоминающее глубокое опьянение чувство, которое меня тогда охватило, думаю: наверное, я находился во власти какого-то тропического колдовства. От надвигающейся беды меня спасла немощь ослабленного болезнью тела. Я сидел на самом краю настила, свесив ноги вниз [35], и на женщину мне приходилось оглядываться назад через плечо, изрядно скручивая корпус. Это страшно меня утомило. Очень скоро заболели бока, заныли мышцы шеи, и я, не задумываясь, развернулся обратно, к пейзажу перед домом. Сам не знаю отчего, но у меня вырвался глубокий вздох облегчения, поднявшийся откуда-то из глубины нутра. В тот же миг наложенное на меня заклятие растаяло.

Думая о том, что испытывал всего секунду назад, я невольно усмехнулся. Поднялся на ноги и с той же невеселой усмешкой на лице по-японски попрощался с женщиной: «Саёнара». Женщина ничего не ответила. Она по-прежнему сидела, не меняя позы, не сводя с меня глаз, и на лице ее отчетливо читалось такое негодование, словно ей нанесли страшное оскорбление. Я повернулся к ней спиной и пошел в сторону росших у входа во двор олеандров.

Двигаясь по вымощенной камнем дороге, вдоль которой высились исполинские деревья манго и а-миих, я в конце концов вернулся к своему пансиону. Изможденный физически и душевно. Пансионом мне служило жилье местного деревенского главы.

Я решил спросить про обитательницу того дома, в который забрел во время прогулки, у Мадареи – живо разговаривающей по-японски островитянки, взявшей на себя заботы о моем пропитании (из пережитого в том доме упомянул я, разумеется, не обо всём). Темное лицо Мадареи расплылось в улыбке, так что показались белоснежные зубы, и она протянула:

– А-а, та красавица-сан.

А затем добавила:

– Та красавица, она мужчин любит. Всех мужчин с внутренних земель любит.

Вспомнив давешнее свое неблаговидное поведение, я снова невесело усмехнулся.

Посреди комнаты, наполненной совершенно неподвижным влажным воздухом, я уронил обессиленное тело на уложенную поверх дощатого пола циновку и задремал.

Прошло, должно быть, минут тридцать. Меня внезапно разбудило ощущение холода на коже. Неужели ветер? Я поднялся, выглянул в окно: все листья на росшем поблизости хлебном дереве вывернулись обратной стороной, выставив наружу белесую изнанку. Радуясь про себя, я поглядел вверх, на стремительно потемневшее небо, и тут на