Атоллы - Ацуси Накадзима

такие, которые целиком состоят из коралловых обломков: плодородной почвы на них нет, поэтому выращивать таро там не получается (а таро для местных жителей всё равно что рис). Наблюдал я и пустынные берега, где из-за насекомых-вредителей высохли все пальмы. И всё же, если не принимать в расчет островок Б., на котором обитает всего шестнадцать человек, то ни одного другого столь же одинокого острова, как этот, не найти. А почему? Причина только одна. На острове нет детей.

Впрочем, я не прав: нельзя сказать, что детей тут нет вовсе. Есть – один-единственный ребенок. Девочка, которой в нынешнем году исполнится пять. А помимо этой малышки – ни единого человеческого существа младше двадцати лет. Дети не умерли. Они просто тут не нарождались. До того как появилась на свет эта девочка (поскольку других детей нет, избавим себя от необходимости использовать труднопроизносимое местное имя или любое другое прозвание, станем называть ее без лишних затей: «девочка»), на острове больше десятка лет не появлялось ни одного младенца. И после ее рождения вплоть до настоящего момента ни одного младенца больше не появилось. И впредь, вероятно, уже не появится. По крайней мере, в это верят старейшие из островитян. Несколько лет назад, когда девочка родилась, все здешние старики, по рассказам, собрались поклониться новорожденной, которой суждено было стать последним человеком – последней женщиной их острова. Ибо как почитается первое существо, так должно почитаться и последнее. Первому существу приходилось страдать, и последнему тоже уготовано немало страданий. Приговаривая так, покрытые татуировками старики и старухи с грустью и благоговением кланялись младенцу. Правда, рассказ этот – лишь об умудренных годами; говорят, когда за ними пришли те, кто был помоложе, поднялся шум и гам, ведь никто уже много лет не видел подобного чуда – новорожденного человека. Всего за два года до рождения девочки в этих краях проводили перепись населения, и тогда подсчитали, что на острове обитает три сотни человек, а теперь не набирается и двух. Стало быть, численность населения сокращается настолько быстро? И если вновь нарождающихся нет, а есть лишь умирающие, то даже без страшных моровых поветрий этот показатель так стремительно падает? Из тех стариков, кто приходил поклониться новорожденной, в живых, вероятно, никого уже не осталось. Однако заповеданная ими вера всё еще ревностно оберегается, и на девочку, которая должна стать последним жителем острова, все молятся, будто она – просветленный лама. Когда вокруг одни только взрослые, желание побаловать единственного малыша кажется вполне естественным, но в данном случае к обычному умилению примешивается немалая доля трепета и восторга, отличающих примитивное религиозное чувство.

Но почему же на острове не рождаются дети? У любого напрашивается вопрос: может быть, дело в намеренной защите от беременности или распространении половых болезней? Действительно, не приходится отрицать, что местные жители страдают порой и половыми болезнями, и легочными, но в этом нет ничего необычного. Пожалуй, народ здесь болеет даже реже, чем на соседних островах. Что же до предотвращения беременности, то вряд ли к ней станут прибегать люди, которые с ужасом ожидают, что остров их вот-вот вымрет. Кто-то может подумать, будто виной всему странные обычаи, предполагающие неестественное изменение той или иной части женского тела, но ведь ни на одном из отдаленных островов Трук, откуда подобные обычаи распространяются по архипелагу, не заметно признаков убыли населения, так что эта догадка тоже не находит подтверждения. Урожаи таро здесь обильные, кокосовые пальмы и хлебные деревья щедро плодоносят, так что еды у островитян в избытке. И бушующие стихии своих ударов на островок не обрушивали. Тогда в чем причина? Почему не рождаются дети? Мне лично непонятно. Наверное, боги решили извести людей этого острова. Допускаю, что гипотеза моя смешна, ибо абсолютно антинаучна, но ничего другого на ум больше не идет… Пока я, погруженный в думы о судьбах острова, оглядывал залитые лучами слепящего полуденного солнца ухоженные поля и живописные пальмовые рощи, мне вспомнились чьи-то слова о том, что значимые события совершаются, по сути, trotzdem [26] – вопреки всему. Я подумал, что так, вероятно, можно сказать и о гибели чего бы то ни было. Изучая следы крушения, ученые самодовольно укажут вам потом на множество его причин, но – ко всеобщему удивлению – то, что они называют причинами, очень часто оказывается всего лишь следствиями.

Охваченный мечтами глубоко романтического свойства, я пошел посмотреть на девочку: ведь как последний розовый бутон на исходе осени распускается, бывает, неожиданно пышным цветком, так и последнее дитя острова могло воплотить в себе невероятную (по меркам местных жителей, разумеется) красоту и сообразительность. Меня ожидало полное разочарование. Это был самый обычный ребенок архипелага: упитанный, правда, но чумазый и с глуповатым выражением лица. Девочка не сводила с меня бестолкового взгляда, в котором читалась смесь затаенного любопытства и страха – типичный приезжий с внутренних территорий являл для здешних островитян зрелище удивительное. Татуировок на детской коже еще не было. С ребенком, конечно, все нянчились, но единственным результатом общих стараний стала, судя по всему, одна фрамбезия [27]. Руки и ноги малышки были сплошь покрыты гнойными нарывами. Природа – в отличие от меня – к романтике, как видно, не склонна.

На закате я в одиночестве прошелся по берегу. Высокие кокосовые пальмы, вздыхая на тихоокеанском ветру, широко поводили у меня над головой веерами листьев. Пока я бродил, ступая по влажному после отлива песку, взгляд мой начал улавливать какое-то движение вокруг: как будто впереди и позади, справа и слева от меня беспрестанно пробегали легкие тени – или подрагивали струи горячего воздуха. Это были крабы. От меня разбегались почти неотличимые от песка – непонятно даже, какого цвета: белые, серые или, может, светло-коричневые – бессчетные крошечные крабики, похожие на сброшенную цикадой пустую скорлупку. Яркие, словно покрытые красной и синей краской крабы сиоманэки, густо населяющие мангровые леса, в южной части Тихого океана встречаются почти повсеместно, а вот такие, бледные как тень, большая редкость. Когда я увидел их впервые (а случилось это на нгараардском побережье главного острова Палау [28]), я не смог разглядеть отдельных особей: заметил только, что песок вокруг меня как будто мелко подрагивает и течет; подумалось даже, что мерцание под ногами мне просто мерещится. И вот теперь, на этом острове, я увидел их во второй раз. Стоило ненадолго замереть на месте – и крабы тоже замирали. И тотчас же исчезало ощущение плывущей перед глазами серой ряби: она мгновенно таяла. После того как остров окончательно обезлюдеет