Атоллы - Ацуси Накадзима

кажется, удивляет нас куда меньше, чем рассказ о визите Гулливера в Академию города Лагадо?

Однако как прикажете трактовать вот такую ситуацию? Положим, беседую я с каким-нибудь старым туземцем. На языке местного населения изъясняюсь я неумело, но всё же умудряюсь, судя по всему, доносить свои мысли до собеседника: островитяне по природе своей общительны, и старик, пребывающий, похоже, в самом добром расположении духа, весело посмеивается даже над тем, что особого смеха вызывать по идее не должно. А спустя какое-то время, когда мне начинает казаться, будто общение наше совсем уже наладилось, ни с того ни с сего – без малейшей видимой причины! – неожиданно замолкает. Поначалу, предположив, что собеседник мой устал и ему нужно перевести дыхание, я терпеливо жду ответа. Но он больше не раскрывает рта. Мало того. На лице его, до последнего момента таком приветливом, появляется вдруг недовольное, скучающее выражение; старческий взгляд как будто проходит сквозь меня. Но почему? Что привело его в такое состояние? Какое слово рассердило? Сколько ни гадаю, на ум ничего не идет. А между тем на глаза, уши, рот – да, наверное, и на сердце – старика в одно мгновение словно опустились толстые ставни. Теперь передо мною клидм [21] древних времен. Может, ему резко наскучила беседа? Или внезапно сделался неприятен внешний облик чужака, его запах, голос? Или же старые микронезийские боги, разгневанные вмешательством человека умеренных широт, встали перед островитянином, и потому глаза его теперь смотрят, но не видят? Как бы то ни было, мне остается лишь взирать в замешательстве на загадочную маску, которую никоим образом – хоть ты кричи, хоть уговаривай, хоть тряси – сорвать не удастся. Непонятно даже, для самих туземцев такого рода временное погружение в слабоумие совершается незаметно или они по собственной воле искусно окутывают себя некой дымовой завесой?

И это всего один пример. Любой, кому довелось провести в островных селениях достаточно долгое время, вне всяких сомнений, не раз и не два попадал в сходные ситуации. Когда я встречаю людей, которые на четвертом или пятом году пребывания в Южных морях заявляют, что поняли про островитян абсолютно всё, у меня возникает странное чувство. Поскольку, на мой взгляд, пока не проведешь здесь, среди шелеста пальмовых листьев и эха гуляющих за рифами волн, лет десять, можешь даже не надеяться понять местных жителей.

Но я, кажется, углубился в вопросы отвлеченные и далеко не самые занимательные. Так о чем я хотел рассказать? Верно. Я хотел рассказать историю одного старика – одного старого туземца. А рассуждения, которые стали к ней преамбулой, я на этом завершаю.

Старик жил в палауском городе Короре. Выглядел он ужасно дряхлым, хотя на деле ему, возможно, не исполнилось еще и шестидесяти. Возраст пожилых обитателей Южных морей не угадать. Они и сами порой его не знают, но важнее другое: по достижении средних лет местные жители – в отличие от обитателей умеренных широт – старятся как-то неожиданно и резко, враз.

Тот старик, звали его Малькууб, ходил, постоянно сухо покашливая и не распрямляя скрюченной спины: наверное, был немного горбат. Самым примечательным мне казались в нем веки: сильно одрябшие, они свешивались далеко вниз, из-за чего старик открывал глаза с большим трудом. Желая получше вглядеться в чье-нибудь лицо, он слегка запрокидывал голову назад, а затем приподнимал нависающие веки большим и указательным пальцами: ему нужно было убрать перекрывающую обзор препону. Выглядело это так, будто он поднимает шторы или жалюзи, и каждый раз вызывало у меня невольную улыбку. Сам он, похоже, не понимал, почему над ним посмеиваются, но тем не менее тоже лукаво улыбался – за компанию. И мне, тогда еще только начинавшему осваиваться на Южных островах, даже в голову не могло прийти, что этот вызывающий сочувствие, глуповатый с виду старик совсем не прост.

В то время я собирал модели святынь и изваяния божеств, которые упоминаются в местных поверьях, считая их подспорьем в изучении фольклора Палау. Услышав от одного знакомого островитянина, что старый Малькууб и в древних обычаях сведущ, и с мелкой работой справляется ловко, я решил обратиться к нему. Когда старика впервые привели ко мне, он, отвечая на мои вопросы, то и дело приподнимал пальцами веки и поглядывал в мою сторону. Создавалось впечатление, что ему известны поверья не только Корора, но и всех районов главного острова архипелага. В тот день я попросил его вырезать обережное изображение бородача Мелеха [22]. Пару дней спустя старик принес оберег: сработано было совсем неплохо. Я протянул ему в знак благодарности купюру в пятьдесят сэнов. Тогда он в очередной раз приподнял веки, поглядел сначала на купюру, потом на меня и с лукавой улыбкой слегка поклонился.

После этого я стал часто заказывать ему копии оберегов и всевозможной ритуальной утвари. Просил вырезать модели уленганга и каэб, повторять образы олик и бесстыжих дилукай [23]. И случалось, что он приносил мне не самодельные копии, а добытые где-то оригиналы. Украденные? Спрашивая об этом, я получал в ответ ухмылки. А на вопрос о том, не страшно ли воровать у богов, старик отвечал, что если это боги чужих деревень, то проблем не возникает, к тому же потом он прямиком идет в церковь и там очищается, поэтому беспокоиться не о чем. И при этом будто невзначай тянул ко мне левую руку – поторапливал. Дескать, чем волноваться понапрасну, лучше поспеши с оплатой. Говоря о церкви, он, очевидно, имел в виду одну из тех, что стояли в Короре, немецкую или испанскую. Судя по всему, достаточно было прийти туда, помолиться перед алтарем, и страх из-за нанесенного старым богам оскорбления легко утихал. Ведь сама величина святилищ ясно указывала на то, что бог белых людей – самый сильный, тут и гадать нечего.

Я установил примерные расценки, по которым расплачивался с резчиком за работу: за небольшие поделки, на какие уходило по два-три дня, платил по пятьдесят сэнов, за заказы, на которые уходило до недели, – иену. Но однажды, когда в счет платы за миниатюрный амулет в форме голубя я, как обычно, положил на ладонь старика купюру достоинством в пятьдесят сэнов, он руки не отвел. Подцепив пальцами веки, посмотрел на свою ладонь, затем на мое лицо, хитро улыбнулся и вновь опустил заслонки век; но рука с купюрой даже не шевельнулась. «Вот прохвост!» – подивился я, молча буравя старика неприязненным взглядом (хотя понять выражение его глаз не мог: в любой неприятной ситуации они моментально смежались). Через какое-то время тот снова поднял