Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев
— Вы хорошо пляшете, дорогая Юдифь, — сказал Коба, и она улыбнулась, всхлипнув.
— Надо подкрепиться, — сказал Коба и пододвинул к ней тарелку.
А старый еврей, вынув скрипку из-под бороды, смотрел безразличными розовыми глазами на этих людей, которые должны были ему за музыку всего одну крону. И чудилась ему хасидская пляска. Они не были евреями, эти люди, хотя среди них были евреи. И не были они гоями, хотя среди них были гои. Не были они бедняками, хотя он видел среди них бедняков, и не были они богачами, хоть и видел он среди них богачей. Он знал, что они бежали оттуда, из России, из крулевства, из империи, натворив чего-то такого, за что им нельзя вернуться назад. Если они — газлоним, так почему им так весело, а если они — ганейвим, так почему они пируют на гроши в заведении бедняка Янкеля? Какой еврей празднует рош-гошоно после хануки? А если это — мишиим, то какой гой допустит на свое ликование жида?
— Так вот, — сказал Коба тихо, когда все откричались, — вы изволили спросить, как быть с врагом…
Юлия удивленно посмотрела на него и осеклась.
— Так вот, — продолжал Коба, не замечая ее осечки, — Махатадзе сказал… Чтобы почувствовать врага, сказал Махатадзе, нужно его долго выслеживать… Нужно дать ему возможность уйти, но — недалеко… Нужно ходить за ним по пятам, но чтобы он не видел… Нужно смотреть ему в глаза, говорил Махатадзе, и знать, что он ничего не знает… Нужно даже подавать ему руку, чтобы он раньше времени не сорвался в горный поток… Но однажды, когда он взберется на самую высокую кручу и оступится — не подать ему руки… И тогда, говорил Махатадзе, нужно прийти домой и медленно выпить полный рог вина. Медленно, говорил Махатадзе, полный рог красного вина…
— Кипиани? — спросила Юлия побелевшими губами, чувствуя холодок, прошедшийся по еще теплой от пляски спине.
— Нет, — просто сказал Коба, — что-нибудь погуще… Саперави… Или лучше — киндзмараули… В нем есть некая отдаленная сладость… Так говорил Махатадзе…
— Это похоже, — забормотала Юлия, — на старинную горную легенду… На притчу…
— Да, — спокойно и без улыбки согласился Коба, — это очень похоже на притчу… Махатадзе был доморощенный романтик…
Коба посмотрел в ее глаза твердо и испытующе. Юлия выдержала взгляд. Коба слабо усмехнулся, отворачиваясь:
— Но нам, марксистам, ни к чему заниматься пустой романтикой… Мы — не восторженные барышни или глупые джигиты… Мы не выслеживаем врага. У нас нет отдельных врагов, которые — жди, когда оступятся… Наш враг — царизм, и мы не должны ждать, пока у него выскочит из-под ног камешек, мы сами должны выбить из-под него всю почву.
— И тогда мы медленно выпьем полный рог вина? — повеселела Юлия.
— Зачем? — поморщился Коба. — Мы ничего не выпьем. Мы просто обсудим, что нам делать дальше… Вот за это я предлагаю выпить сейчас это скверное немецкое вино…
А старый скрипач не уходил.
Он снова засунул инструмент под бороду, и новая мелодия поползла из-под его смычка.
— На этот раз — вальс! — потребовал Шагов.
Еврей кивнул. Вальс Иоганна Штрауса — венский вальс, — мучительно похожий на то, что он играл, но не такой бешеный — медлительный, печальный, как он сам, потек в маленькой ресторации пана Янкеля.
Муранов подошел к Юлии.
Она легко вскочила — Муранов нависал над нею, улыбаясь по-хмельному. Жестковатые волосы его были причесаны тщательно, как у мастерового на пасху. Он напоминал конторщика, воспитавшего в себе склонность к хорошему обращению. Усы Муранова под длинным крупным носом закручены были щегольски, и под нижнею губою обрита была пучком маленькая бородка, как на известном портрете Мопассана. Бородка эта умиляла Юлию. Она протянула было Муранову руку, но вдруг Коба негромко сказал:
— Иди, сядь на место… Надо спрашивать кавалера.
Муранов по-доброму рассмеялся:
— Ты, что ли, кавалер?
— Конечно! Дорогая Юдифь, подтвердите господину депутату, кто ваш кавалер…
— Вы, товарищ Коба! — воскликнула Юлия и послушно опустилась на стул.
— От ворот поворот! — глянул без улыбки Коба на Муранова снизу вверх. — Но чтобы тебе не было обидно — выпей вина…
Коба взял бутылку, в ней еще был мозельвейн, посмотрел сквозь золотистую жидкость на лампочку, висящую под потолком, и налил в свой бокал.
— Выпей, Муранов! Из моего стакана выпей… Узнай мои мысли!
И вдруг тихо рассмеялся.
Муранов принял вино и тоже рассмеялся:
— Не велика загадка!
И — залпом.
— Ну? — спросил не улыбаясь Коба. — Узнал?
Муранов простодушно вытер рот ладонью:
— А как же? От ворот поворот!
— Догадливый, — кивнул головою Коба, — ступай.
Юлии почему-то стало жаль Муранова, но дикая кабардинка, которую она отплясывала с этим странным Силиным, накладывала на нее особые обязательства. Подсаженная Златой к приезжему конспиратору, Юлия неожиданно оказалась в центре внимания, и все — благодаря Кобе, благодаря его выходке — иначе и нельзя было назвать эти дикие, визгливые метания, участие в которых она приняла не просто с удовольствием — с наслаждением! Разумеется, он был ее кавалером!
— Товарищ Коба! Я теперь стану плясать только с вами!
— Много мы не спляшем, — посмотрел он ей в глаза, — у нас нет времени… У нас дела поважнее плясок… Но выпить еще разок мы успеем…
Бутылка была пуста, господин депутат выпил остатки мозельвейна. Но на столе торчал нетронутый штофец старой польской вудки. Старку на этом конце стола почему-то не пили.
Юлия выдержала взгляд и подмигнула, кивнув на штофец.
— Какая вы коварная женщина, — покачал головою Коба.
Юлия взяла посудину и примерилась к бокалу, из которого только что пил Муранов.
— Не надо, — поморщился Коба, — не лей вино новое в мехи старые.
Он пододвинул к ней рюмку на тонкой ножке и удовлетворенно ждал, пока она нальет. Юлия пролила на скатерть. Он усмехнулся, взял у нее штофец и аккуратно налил в ее бокал.
— Что вы! — испуганно шепнула Юлия. — Я не смогу столько!
— Сколько сможешь, — усмехался Коба.
Юлия тряхнула головою, покраснела и, чокнувшись с подставленной Кобой рюмкой, хватила большим глотком и задохнулась от неожиданного огня. Она вскинула брови, ловя воздух ртом. Коба тихо рассмеялся.
Адское зелье жгло, туманило голову, отдаляло звуки, Коба смотрел на нее с удовлетворением. Она протянула руку к тарелке — заесть чем-нибудь — и промахнулась. Коба тихо рассмеялся, но тарелки не пододвинул. Голова кружилась, глупый смех вперемежку с непонятным страхом сотрясал
