Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев
Малиновский покосился на нее:
— Деточка, показать тебе, как надо выбивать из руки дудку? Ну? Направь на меня свой пистолет… Не бойся…
Малиновский смотрел неопасно. Омерзение исчезло. Вместо него появился захватывающий, сбивающий дыхание интерес:
— Я не боюсь! Маузер — на предохранителе…
Малиновский улыбнулся:
— Ты всегда так предупреждаешь? Можешь сдвинуть предохранитель… Ну?
Юлия вытащила маузер и направила его на Малиновского.
— Руки вверх!
Роман Вацлавович изобразил испуг на костистом лице:
— Тетя… Я больше не буду… Не стреляйте…
Внезапный, неуловимый взмах обеих рук Малиновского она почувствовала только сейчас, когда ладонь ее уже была беспощадно пуста. Маузер сам по себе вырвался и отлетел в угол дивана.
— Ты многого еще не знаешь, — тихо сказал Малиновский, подбрасывая подарок господина Берга, — первый номер, перламутровая ручка, прекрасная мухобойка для гимназисток и горничных… Детка моя, на — спрячь… Из тебя не выйдет революционерки… Ты предупреждаешь, прежде чем стрелять! Революционеры так не делают. Они сначала стреляют, а потом уже говорят — руки вверх…
Малиновский смеялся негромко, обидно, но Юлия вместо обиды смущенно улыбнулась. Она действительно многого не знает.
— Давай с тобой лучше дружить, — сказал Роман Вацлавович.
— Давайте! — облегченно ответила Юлия.
— Ты ведь — «Берг и сыновья»?
— Да… А почему вы спрашиваете?
— Ну, я же все-таки твой дядя…
— Я и забыла!..
— И хорошо, что забыла… И не вспоминай… Это все — шутки Старика… Конспирация…
— Почему? — удивилась Юлия. — За вами же следят…
— Кто? — спросил Малиновский. — Я — член Государственной думы. Могу же я прокатиться во время вакаций? Я ведь не Коба… Ты с ним прекрасно плясала! С ним бы ты поехала в Вену охотнее… Но ему нельзя, деточка… Его надо беречь… Он — слабенький… Он далеко не уйдет, потому что — хромает…
— Как это — хромает?
— На ножки, милая, на ножки… Боюсь, что фараонам это доподлинно известно…
— Значит, его могут схватить?
— А как же! И даже — хватали… Но он — убегал… Хромые очень быстро бегают… У него, видишь ли — копытце на ноге, как у козлика. Жил-был у бабушки серенький козлик…
— Я вам не верю! — возмутилась Юлия. — То, что вы говорите, мерзко! Так нельзя о товарищах! Что же, по-вашему, он…
Малиновский приблизил к ней сероватое, бесстрастное лицо:
— У вас — больная фантазия, детка… Ценя товарища Кобу, я прошу вас помнить, когда вы в следующий раз вздумаете плясать с ним танец Шамиля, что у него сросшиеся пальцы на ноге. И ему трудно плясать… Пальцы… Второй и третий. В просторечии это называется копыто дьявола… Такой, знаете, редкий ортопедический дефект… Очень удобный для запоминания в полиции…
— А вы откуда знаете?! — вскрикнула Юлия.
— А мы с ним были в бане, сударыня, простите за подробность…
И вдруг Малиновский сделался необычайно серьезным. Подступившее было в Юлии омерзение пропало, она удивленно посмотрела на него.
— Слушай, — сказал Малиновский тихим, проникновенным голосом, никак не похожим на его прежний тон.
Юлия выпрямилась, не узнавая его. Он смотрел ей в глаза, и во взгляде его, участливом и даже заботливом, не было и следов оскорбительной вкрадчивости.
— Юдифь, — сказал он покровительственно, но не обидно, — ты сойдешь на следующей станции и поедешь назад… Или куда тебе угодно…
— Я вас не понимаю, — сказала она, отметив, что он впервые назвал ее по имени,
— Ты многого не понимаешь… Я тебе уже говорил… Сойдешь.
— Но — почему?
— Потому! Незачем тебе ехать в Вену.
— Почему?
— Опять почему! Потому, что обратный поезд пойдет только завтра. Что ты станешь делать ночью?
— Спать, — удивилась Юлия.
— Там Коба. Тебе не дадут спать, — вглядывался в нее Малиновский.
— Почему?
— Опять — почему?!
— А как же Бухарин… Несессер… Что я скажу в Кракове? — дернула головою Юлия.
Малиновский улыбнулся:
— Тебе не обязательно ехать в Краков.
— Почему?
Теперь он рассмеялся:
— Ну, хорошо, хорошо! Скажешь, что я тебя отослал назад, по причине, тебе не известной.
— А какая это причина?
— Ты, однако, любопытна! — испытующе посмотрел он на нее, и в небольших глазах его вновь блеснула оскорбительная вкрадчивость. — Храни тебя Бог, милая племянница…
35
— Меня отослал Роман Вацлавович по причине, мне не известной, — повторила Юлия слова Малиновского.
— Ага, — кивнул Ульянов, — очень хорошо… Надобность отпала…
Они с Зиновьевым читали какие-то листки, извлеченные из конверта без марки и адреса. Такие конверты возили с оказией или за несколько геллеров передавали проводники вагонов.
— У кого он это списал, как вы думаете? — спросил Зиновьев, шурша листками. — Не узнаю… Смотрите — общность людей… исторически сложившаяся… на базе языка… территории… экономической жизни, психического склада… культуры…
— Прочтите, не бормоча! — откликнулся Ульянов.
Зиновьев стал читать внятно:
— Нация есть исторически сложившаяся устойчивая общность людей, возникшая на базе общности языка, территории…
— Превосходно! — перебил Ульянов. — С подпорками, но — сгодится! У кого бы ни списал — лишь бы по зубам бундовским говнам! Дайте-ка я пробегу сам! Вы думаете — списал?
— А вы сами как думаете? Интересно, какой банк он взломал на сей раз?
— Что это вас так тревожит?
— А если — дискуссия… И выяснится…
— Вздор! Никаких дискуссий! Если Бухарин поднатаскает его как следует — это на-ша статья! На-ша! Ша! Невежество тоже может пригодиться! Замечательный грузин! Как его настоящая фамилия? Дж… Дж… Да, Бог с ним! Коба! И — достаточно!
— Он еще и Сосо, — сказал Зиновьев.
— Прекрасно, — воскликнул Ульянов, — итак, что пишет наш Сосо? По крайней мере, почерк у него разборчив!..
И — углубился в листки.
36
— Знаете что, блудный сын металлических заводов? Пожалуйте мириться с папенькой! Это сейчас— архиважно! «Берг и сыновья» — прекрасная вывеска, под которую не ступит ни один жандарм. И ни один провокатор. Вы меня понимаете?
На глазах Юлии появились слезы. Она опустила колючие черные ресницы. Слеза капнула ей на руку. Юлия, не поднимая головы, рассматривала каплю. Ульянов встревожился. Лицо его вытянулось испугом и даже побледнело:
— Что с вами, милая моя?
— Вы мне не доверяете, — не то сказала, не то спросила она, не поднимая головы.
— Надя! — крикнул Ульянов.
Крупская появилась немедленно. Лицо ее было настороженно — она разбиралась во всех оттенках мужнина голоса:
— Что случилось?
И сразу подошла к Юлии, обняв ее:
— Что с вами?
Юлия всхлипнула. Еще одна слеза упала на руку.
Ульянов заерзал на стуле:
— Слезы, слезы, слезы… Как в гимназии…
— Володя, — укоризненно проговорила Крупская и наклонилась над Юлией:
