Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев
— А цурка?! — впился в него глазами Адамский, опуская рукав. — Ты видел ее цурку?
Пан Яцек рассмеялся облегченно и подмигнул.
Пришло время трубить. Вуйко Яцек взял свой инструмент, пошевелил медные пуговицы на клапанах:
— Сейчас я им всем покажу, как я ничего не умею… Езус-Марья…
И, осенив себя небрежным знамением, придавил мундштук под усами.
— Мазурку! — вскрикнул Адамский.
Пан Янек обернулся, снова подмигнул и затрубил над главным рынком мазурку…
28
Зиновьев распалялся, рубил воздух круглым кулачком:
— Если партия не добудет средств — застопорится вся ее работа!.. Товарищу Ленину (старался не смотреть на Ульянова) придется заниматься черт знает чем — заработком для существования, какая уж тут партийная деятельность!
Ульянов сидел, откинувшись на гнутую спинку стула, слушал, сощурясь, наклонив голову к плечу, и терпеливо, выжидательно постукивал средним и указательным пальцами по столику.
Зиновьев посмотрел на него, набрал воздуха:
— Заработок придется искать где-нибудь в Англии, в Америке, у черта на куличках! Будет потеряна всякая возможность руководства организацией! Поблизости к России — даже в Германии или во Франции — нам не удержаться! Полиция позаботится об этом.
Ульянов, наконец, усмехнулся:
— Товарищ Григорий… Предмет настолько ясен, что не требует повышенного тона.
— Нет, требует, Владимир Ильич! Требует! Партийная касса пуста, взносы крайне незначительны, деньги бедного Шмита иссякли, Парвусу мы ничего не можем противопоставить, Горький манкирует своими обязанностями перед партией! Надо еще присмотреться к Тара-туте! Не слишком ли часто он посещает злачные места!
Ульянов вдруг рассмеялся в три кашля:
— Я предпочитаю тягу к лупанариям тяге к Плеханову…
Смешок этот как будто сбил Зиновьева. Он сказал тихо, даже испуганно:
— Кто оградит нас от необходимости зарабатывать ради существования? Мы еще не развязались как следует с той экспроприацией!
— Не беда, — послышался глухой голос, — не беда… Не развязались с той — свяжемся с новой… Мозг партии будет работать, пока у нее имеются руки…
Юлия узнала голос Кобы.
Мать Крупской Елизавета Васильевна сидела у печи, курила, без интереса разглядывая сплющенными глазами тление длинной египетской папироски.
Значит, вот что главное — им не на что жить! Она не слыхала ни о Шмите, ни о Парвусе, ни об этом — с игрушечной фамилией — но они, наверно, помогали им. Горький манкирует. Мама говорила — в последнее время он стал плохо писать.
— Надежда Константиновна, — тихо спросила Юлия, покраснев, — сколько нужно денег?
Крупская растерялась:
— Дитя мое… Вы не поняли… Это очень серьезно… Вы — трогательны… Но — забудьте о том, что вы слышали… Это — очень серьезно…
— Вы не доверяете мне?
— Как вы можете так думать?
Значит, им не на что жить! А она с таким легкомыслием тратит деньги на туалеты! На эту суконную юбку с куньим подбоем!
— Я — легкомысленна… Я заслуживаю недоверия!
Тощая костистая Ганна внесла тяжелую кошелку.
Юлия удивлялась физической силе этой женщины, такой щуплой и немощной на вид. Вслед за нею вошла Злата:
— С Мариацкой брамы играли мазурку. Я сама слышала! Правда, Ганна?
Ганна перекрестилась.
— Наверно, кто-то подпоил трубача? — предположила Елизавета Васильевна, принимая кошелку.
— Как же можно его подпоить? — возразила Крупская. — Мама, это не так просто… А вы запомнили мотив? Может быть, это вам показалось?
— Почему показалось? Я ведь не глухая! У меня прекрасный слух, и вы это знаете! Послушайте!
Злата охотно напела мотив.
— Похоже, — выслушала Крупская, — но это скорее похоже на марш Домбровского, вы не находите?
— Марш Домбровского — тоже мазурка, — удивилась самой себе Злата, — может быть… Это — весьма интересно! Ну-ка проверим!
И запела:
Дал пример нам Бонапарте,
Как добыть победу!
— Похоже, — обрадовалась она, — похоже! Я только теперь поняла! Может быть, это была сознательная акция польских товарищей? — Глаза Златы даже расширились от догадки. — А что вы думаете?! Это вполне на них похоже! Нужно узнать все точнее…
И объявила в приоткрытую дверь:
— Товарищи! Сейчас с Мариацкого костела трубили польский марш!..
29
Поиски прекрасной дамы вдохновляли Адамского. Он весьма сожалел, что дама эта — не иголка в сене. Русские эмигранты селились за железной дорогой, в Веселом, об этом знали все, кто хотел знать.
Беглянка была обнаружена возле черной брамы Кармелитского монастыря.
Было холодно. Моросил мокрый снежок. Юлия быстро шла в обществе нескольких вполне респектабельных господ.
Адамский строил великие планы похищения и бегства. Бежать надо было через Татры, непременно в Италию и там, разумеется, открыть театр. Павел Кордин не возражал ни против похищения, ни против Татр, ни против театра. Он только просил Адамского не лезть не в свое дело.
Павел Кордин писал Бергу:
Милостивый государь Семенъ Аркадьевич! Я испытываю особенное удовольствiе сообщить Вашему Превосходительству о томъ, что разыскать бѣглянку не составило труда. Щадя ея деликатность и относясь с глубокимъ почтенiемъ къ ея порыву, я все же счелъ нелишнимъ установить надъ нею незримую опеку, дабы уберечь от обстоятельствъ, могущихъ причинить ей вредъ. Увѣряю Васъ, Семенъ Аркадьевич, она в полной безопасности. Надѣюсь, все это ей наскучитъ, и она в здравiи и благополучiи вернется въ отчий домъ. Если мнѣ будетъ оказана честь, Ваше Превосходительство благоволить писать ко мнѣ въ Краков, poste restante. По моему разумѣнью, тревожить письмами Юлiи Семеновну не слѣдуетъ, поскольку она порвала с классомъ, къ коему Ваше Превосходительство имѣетъ несчастье принадлежать. Люди, ея окружающiе, опасны в Pocciи, здесь же полицiя смотритъ на них сквозь пальцы. Не тревожьтесь, Семенъ Аркадьевич. Искренне Ваш Павел Кординъ.
30
— Пане Романе? — обольстительно заворковала хозяйка, стукнув по закрытой белой двери костяшками пальцев. — До пана, проше пана.
Малиновский открыл дверь, увидел Юлию и пробормотал:
— Прошу… Прошу прощения…
Хозяйка задержалась, оценила гостью и, понимающе глянув в нетвердые глаза постояльца, нехотя удалилась. Выходя, она обернулась и тихо притворила за собою дверь.
— Доброе утро, Роман Вацлавович, — сказала Юлия и прошла в комнату. Шаркая туфлями, надетыми на огромные нечеловеческие ступни, Малиновский прошел вслед, плотно закрывая дверь.
Комната была маленькая, меблированная. Два венских стула возле комода и многозначительный балдахин, в котором помещалась кровать под сетчатым с нашитыми цветами покрывалом.
Юлия стояла в шубке, сунув руки в муфту.
— Это какой мех? — вяло спросил Малиновский, протягивая к муфте длинный несуразный палец.
— Это куница, — сказала Юлия. — Старик просит собраться не в двенадцать, а в два. Скажите Муранову.
— В два? — переспросил Малиновский, гладя муфту. — Почему в два? Зачем в два?
Юлия ясно посмотрела ему в глаза:
— Затем, что в два.
Малиновский положил ей на плечи ладони:
— Почему это в два?
