Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев
— Роман Вацлавович, — ясно улыбнулась Юлия, — вы что, нездоровы?
— Почему это — нездоров? — тихо спросил Малиновский, не отнимая рук.
— Ах да! — стряхнула она его руки и рассмеялась, — поняла! Это вы ухаживаете?
— А вы не ухаживаете? — еще тише спросил Малиновский, обхватил ее руками и клюнул в шляпку. — Давайте поухаживаем…
И опрокинул ее на кровать. Кровать скрипнула.
Юлия смеялась, не вынимая рук из муфты. Малиновский осклабился, принимая ее смех как поддержку, и полез задирать юбку, отороченную полоской меха.
Юлия с силою вытащила из муфты теплый маленький маузер.
Малиновский догадался, чем она тычет ему в живот, обмяк и поспешно сполз с нее.
— Вы измяли мой туалет, — сказала Юлия, поднимаясь.
Малиновский стоял перед нею удивленно и испуганно. Кивнув на пистолет, он спросил:
— Номер один?
Юлия встала на ноги. Тяжелая юбка с оторочкой опустилась сама собой.
— Послушайте, — сказала она, пряча руку с пистолетом в муфту, — совещание в два. Когда-нибудь вас повесят, господин депутат, потому что вы — прохвост.
— Я не прохвост, — Малиновский повысил голос, — если хотите знать, я плевать хотел на ваши цирлих-манирлих! А вы — барыня!
— Так вот, запомните, господин депутат, что я — барыня, — холодно перебила Юлия, — а вы — холоп. И останетесь холопом, пока вас не повесят на воротах за казнокрадство!
Она толкнула плечом незапертую дверь.
Пани хозяйка отскочила от дверей, ойкнув:
— Матка боска!
Юлия посмотрела на нее участливо:
— Hex пани возьме цось зимне до чола…[3]
— Дзенькуе бардзо, — пробормотала пани хозяйка, держась за лоб…
Юлия бежала по плиточному тротуару, на который налипал ленивый краковский снежок, налипал мокро, стаивая к аккуратным неглубоким канавкам.
Что это было? Почему она была так покойна и холодна? Что это было? Наверно, это и есть насилие. Юлия вспыхнула изнутри, как взорвалась горячим омерзением. Он хотел ее изнасиловать! Но ей было смешно и ни капельки не страшно! И не стыдно! Было гадко — и все. Малиновский не испугал ее, не взволновал, не унизил — он был ничем, он был просто неудобством, которое следовало устранить. Конечно, она не стреляла и не выстрелила бы, но в том-то и состоял эффект обладания оружием, что оно действовало само собою, одним своим видом, оно опьяняло того, кто держит его, и повергало в прах того, на кого нацелено. Оружие было сильнее приказания, могущество его казалось мистическим, всесокрушающим.
31
— Вам он понравился? — спросила Крупская, глядя, как Юлия стаскивает перчатки.
— Я не понимаю, что в нем нашел Владимир Ильич, — пожала она плечами.
— Вы ошибаетесь, милая Юдифь. Он сумрачен и неприятен на вид, но Володя очень высоко ценит его…
— Возможно, Роман Вацлавович не успел проявить при мне те качества, за которые его ценит Владимир Ильич, — улыбнулась Юлия, — но зато успел проявить другие.
Она удивлялась словам, которые произносила. Слова эти звучали сами собою, не отражая ничего, да и не могли ничего отразить. Она говорила легко, как забавлялась.
— Вот видите, — оживилась Крупская.
— Он повалил меня на кровать, — спокойно продолжала Юлия, приглаживая волосы перед маленьким круглым зеркалом.
Крупская вспыхнула.
— Что вы такое говорите? — спросила она и смущенно потрогала ладонями свои вмиг вспыхнувшие щеки, — Может быть, случайно?
— Я думаю, что — случайно, — беспощадно улыбнулась Юлия. — То же самое он, вероятно, сделал бы с другой женщиной, если бы не подвернулась я.
Краснота схлынула со щек Крупской. Она подошла ближе:
— Я вам верю, дитя мое… Но, может быть, вы дали ему повод?
— Разумеется! — отвернулась от зеркала Юлия, чувствуя, что горло ее першит мстительной радостью. — Я сказала ему, что совещание назначается на два часа. Какой мужчина устоит перед таким поводом?
Крупская примирительно улыбнулась:
— Конечно, манеры его ужасны… Но вы так прекрасны… Маркс говорил… Ну, в общем… сама красота женщины дает повод… Ну, как вам сказать? К несдержанности мужчины…
— Так и говорил?
Крупская смутилась:
— Он сказал крепче… Но — разумеется, к вам это не относится…
— Не понимаю! Я — недостаточно хороша, или Роман Вацлавович недостаточно сдержан? — она уже дразнила.
— Дитя мое, вы шутите, и это вам очень идет.
И вдруг Юлии стало жаль Крупскую.
— Надежда Константиновна, — сказала она, — по-моему, он сукин сын. Вы не находите?
— Помилуйте. Нет, Юдифь! Вы должны забыть об этом, я уверена, невольном оскорблении! Он мне самой неприятен… Но мы должны быть выше своих личных ощущений… Мы не станем огорчать Владимира Ильича и ничего ему не скажем…
— О чем?
— Ну, об этом… Инциденте… Я надеюсь, он… Вы…
Крупская мелко закачала головой, пытливо вглядываясь в лицо Юлии. Та обняла Крупскую и прижалась щекой к влажной ее щеке:
— Милая моя, добрая Надежда Константиновна!
Неожиданно вошел Ульянов.
— Ах! — всплеснул он руками и беззаботно рассмеялся. — Какой пассаж! Ну-с, беглый сын металлических заводов, вы обошли господ депутатов Государственной думы?
Юлия отпустила Крупскую:
— Да, Владимир Ильич.
— Отлично!
Крупская посмотрела на Юлию выжидательно. Ульянов заметил это:
— Готов биться об заклад — у вас заговор! Ну-с, выкладывайте!
— Нет, нет, Володя, — заторопилась Крупская, умоляюще глядя на Юлию, — просто товарищ Роман показался Юдифи… Как бы тебе сказать… Слишком сумрачным… Да, голубушка?
— Вздор! — как выстрелил Ульянов. — Он просто сдержан, как и полагается революционеру-революционеру-конспиратору. А вы, милая моя, хотели бы, чтобы он немедленно клюнул на вашу красоту?
— Да, — изображая наивность, опустила ресницы Юлия, — это было бы так приятно…
— А он не клюнул! — ткнул в нее пальцем Ульянов и расхохотался.
Какая-то нехорошая обида обожгла Юлию, но умоляющие глаза Крупской сдержали ее, она тоже попыталась рассмеяться — не получилось. Странно, притворно хохотнула и осеклась: хохоток оказался фальшивым.
— Это за-ме-ча-тель-ный господин, — поднял палец Ульянов и направился было из комнаты, как вдруг круто повернулся на каблучках: — Малиновский — яркий пример того, что может сделать революционное движение с сознательным пролетарием! Этот человек сотворил сам себя! И вы знаете, милые дамы, его природный ум не самое главное… Нет! Сколько их гибло в пьянстве, в разврате, в каторжном труде — отличных, умных людей из народа! А вот поди ж ты! Они все чаще напоминают о себе! Это — революционный подъем! Рабочий класс все активнее выражает свое самосознание!
Крупская села за стол, не отводя тяжелых глаз от мужа. Юлия тоже присела, потупясь по-монашески. Крупская примирительно погладила ее по плечу:
— Вот видите…
Ульянов откинулся на стуле, щурясь на потолок:
— Нам говорят — отсталая Россия, отсталая Россия… Вздор! Многих ли пролетариев, ставших образованными, сознательными революционерами, может назвать
