Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев
— Ленин — это имя я слышал! Стало быть, он мстит за брага? Не смею осуждать! Но он уже, наверно, не молод? Чем же он добывает средства к существованию?
— Ленин пишет в газетах этой партии.
— Он — писатель? — приподнял брови Берг, и Павел Кордин усомнился в его осведомленности.
— Он философ.
Отношение Берга к бегству дочери, как к очередной проказливой выходке, было неприятно Павлу Кордину. Берг совершенно не понимал, о чем говорит.
— Философ? — удивился Берг. — И какого же толка? Где можно прочесть его мысли?
— Если хотите, — смутился этим внезапным интересом Павел Кордин, — я принесу вам его книгу. Она называется «Материализм и эмпириокритицизм»…
— Нет-нет-нет! — замахал погасшей сигарой Берг. — Это уж слишком… Как вы сказали называется эта книга?
— «Материализм и эмпириокритицизм».
— Да? — недоверчиво спросил Берг. — И это (он неопределенно пошевелил пальцами, не решаясь повторить мудреное название), и это, разумеется, написано для рабочих? Весьма странная партия… Скажите, мой друг, не состоите ли вы в ней? Вы так легко произносите…
— Семен Аркадьевич, я не состою в этой партии, я не состою ни в какой партии.
— Ну, это вы — напрасно! — снова вернулся к оставленному на миг снисходительному тону Берг. — В ваши годы непременно нужно быть каким-нибудь масоном! Ну — Бог с вами… Так как же быть с господином Лениным? Вы знакомы с ним?
— Я видел его в Париже и говорил с ним об этой его брошюре.
— И вы, разумеется, польстили автору?
— Мне показалось, он равно нетерпим… К возражениям, к лести, все равно… Сейчас в этой партии раскол… Часть ее — наиболее умеренная — высказывается за легальную партию (вспомнил товарищей Вольдемара и Мишеля, разыскивавших Плеханова), другая же часть — непримирима…
— И, разумеется, моя дочь тяготеет к непримиримым? Так сказать, к Робеспьеру? Это делает мне честь!
Павел Кордин с трудом сдерживал раздражение.
— Постойте-постойте-постойте! — продолжал Берг. — Эти господа в Думе — они и есть… Как вы сказали? Материализм и… и…
— Эмпириокритицизм…
— Вот именно! В Думе они говорят проще… Впрочем, как знать, что у них на уме? Итак, мой друг, где же обитает этот господин? Этот новый Лаэрт?.. Впрочем, Лаэрт, кажется, мстил за сестру, не так ли?
— Семен Аркадьевич, — старался говорить спокойно Павел Кордин, — вы, вероятно, недостаточно представляете себе, что это такое…
— Возможно. Но Лидия Николаевна схвачена в Варшаве. А Юлия Семеновна, насколько я знаю, находится в Кракове. Скажите, нельзя ли переместить этих непримиримых в Ниццу или, допустим, в Париж?
— Я найду ее, — сказал Павел Кордин, не отвечая на пустой вопрос.
— Но ваши занятия? — вопросительно посмотрел на него Берг, и в глазах его Павел Кордин увидел, наконец, острое нетерпение, тщательно скрываемое снисходительной сдержанностью.
Тринадцатый год
25
Адамский торчал над толпою, сияя очарованными синими глазами. Учтивые краковские носильщики двигались осторожно и легко, обвешанные саквояжами, вализками, шляпными коробками.
Поезд, не привезя ничего существенного, все еще отдувался.
Адамскому нравилась толпа. О пропитании размышлял Павел. Богатые гости не баловали старый Краков. Сюда не ездили тратить деньги. И наниматься в шефы было не к кому.
И вдруг Павел Кордин увидел в толпе человека, который мог представить интерес для фирмы «Адамский и компания».
Приезжий был невелик — если бы не борода и усы, свидетельствующие о зрелом возрасте, — совсем отрок. Одет он был в черную пару и клетчатый палетот с крылаткой. Сойдя на перрон, он осмотрелся — где выход — и пошел с толпою, слегка ковыляя, но не от тяжести баульчика, который и на вид был не тяжел, а от походки, от легкой косолапости.
Приезжий не обратил бы на себя внимание Павла Кордина, если бы не явно кавказский вид. Павел Кордин не сомневался, что это перезрелый сын горского князя, прибывший в Европу проматывать отцово наследство. Павел Кордин представлял себе это наследство в виде выручки от продажи овечьей шерсти или кислого кавказского вина.
— Это какой-нибудь тифлисский курфюрст, — пояснил Павел Кордин Адамскому. — Он, наверно, заблудился и приехал не в Париж, а в Вену, которая оказалась Краковом.
Павел Кордин направился к приезжему.
— Князь, — сказал Павел Кордин, снимая котелок, — покорнейше прошу извинить… Мне кажется, ваша светлость испытывает затруднение, и я сочту за честь…
Приезжий, не дослушав, брезгливо толкнул его плечом в локоть, выше не дотягивался, и пошел к выходу. Павел Кордин увидал вблизи рыжеватую жесткую бороду и следы оспы на желтом лице, заросшем почти до глаз, до пухлых нижних век.
— Князь, — сказал Павел Кордин, — я позволю себе…
Приезжий остановился, посмотрел на него странным взглядом — сонным и пронзительным. Глаза его были нагловаты, на правом нижнем веке темнела углубленная точечка. Он проговорил глухим нерусским голосом, как в анекдоте на кавказскую тему:
— Ты кто такой?
— Я студент, ваша светлость… Я знаю три языка и мог бы…
— Много говоришь, — перебил приезжий. — Закажи мне нумер.
— Хорошо, ваша светлость. Я поселю вас в Гранд-отеле, это недалеко… Электрическое освещение, центральное отопление, ванны оборудованы комфортабельно…
Павел Кордин легко цитировал рекламку Гранд-отеля.
Приезжий посмотрел на Павла Кордина, которому доходил едва до груди, и спросил дружелюбно:
— Дураков ищеш?.. Нумер… Без шику… Тут где-нибудь поселиш…
И неожиданно сунул свернутую бумажку:
— Разменяешь…
— Да, ваша светлость… Как прикажете вас записать? Я поселю вас в «Полонии», это рядом — на Баштовой улице… У Плант…
— Гогоберидзе… Князь Гогоберидзе из Кутаиси… Знаешь Кутаис?
Не ожидая ответа, приезжий направился к выходу, не оборачиваясь, будто Павла Кордина и не было, будто не ему он сунул сейчас новенькую бумажку с портретом Александра Третьего.
На площади курфюрст подошел к извозчику, взобрался в экипаж так, словно это был его собственный экипаж, извозчик обернулся, подумал, еще раз обернулся, и коняга пошла.
Адамский становился серьезным вмиг, неожиданно, по причине, неизвестной даже ему самому.
Когда они тут же, на двожце, собрались менять русскую четвертную на пенензы старика Франца, Адамский взял новенькую бумажку, похрустел ею и, рассматривая овальный портрет Александра Третьего, сказал:
— Ты думаешь, он — курфюрст?
Новенький, только что отпечатанный государственный кредитный билет почему-то смущал Павла Кордина.
— По-моему, — продолжал Адамский, разглядывая разводы на купюре, — он контрабандист. Если власти узнают — его выдадут этому благодушному бородачу.
— Бородач умер, — улыбнулся Павел Кордин, — ты — невежда. Сейчас правит его сын. У него — тоже борода, по — короче.
— Если так пойдет дальше, — предположил Адамский, — следующий ваш правитель побреется… Павел, отдай ему деньги,
