Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

— Как для невесты родного сына! — вздохнул мужик, покосившись — не обидится ли панна в хлопском наряде на его вольность, и приложил здоровенную руку к фартуху. — Только для ясновельможной пани!

— А может быть — вот эту часть?

— Как прикажет ясновельможна пани!

— Но — с костями?

Мужик, держа топор, не успел замахнуться над пнем:

— Так ест! С костями!

— А без костей? — тихо спросила Крупская.

Мужик медленно опустил топор:

— Ясно, пани! Пан Буг сотворил корову с костями… Как же я могу продавать ее без костей? Я же — католик…

— А в Париже продают, — улыбнулась Крупская.

— О! — воскликнул мужик и взмахнул топором. — Парыж! Для Парыжа пан Буг оставил коров без костей! Так им и надо, схизматикам!

И, хукнув, рубанул по туше.

— Вы все понимаете? — спросила Крупская.

— Так ест! — улыбнулась Юлия. — Я только не поняла, кто такие схизматики — коровы или парижане. Я вообще не знаю, кто такие схизматики.

— Схизма, — пояснила Крупская, — это неповиновение церковным властям…

Крупская заговорила ровным вразумляющим тоном. Юлии казалось, что Надежда Константиновна получает удовлетворение от наставительства. Это почему-то забавляло ее.

— В таком случае, — сказала Юлия, — схизматиками могут быть и коровы! Могут же они не повиноваться церковным властям!

— Не надо шутить… Схизма отличается от ереси тем, что не противоречит самому учению…

— Понимаю! Схизматики — это меньшевики!

Крупская улыбнулась:

— Нет уж! Они, скорее, еретики, а не схизматики!

22

В России шли выборы в Государственную думу.

Юлия была увлечена шифрованием писем, которые ей, наконец, доверила Крупская. Надо было взять басню Крылова «Ворона и Лисица», ставить порядковый номер строки, из которой выбираются номера букв, собственно, и составляющих послание. Шифр напоминал арифметические дроби. Юлия предложила писать эти дроби на «ремингтоне», но это было строжайше запрещено!

— Ни в коем случае! Шифр, отпечатанный на машинке, вызовет активную деятельность полиции! Чья машина? Почему — машина? Где машина? Нет! Вам еще нужно учиться и учиться конспирации!

Из России приходили газеты. Ульянов вскипал гневом, читая «Правду» или «Звезду»:

— Не так! Не так! Фитюки! Они избегают открытой полемики, как старые девы! От рабочих вредно, нельзя скрывать наши разногласия! Нельзя! Губительно! Надо постоянно ввязываться, а не молчать! Если мы промолчим— мы отстанем! А газета, которая отстала — погибла, погибла! Нас съедят ликвидаторы! Что это за Молотов? Этой каменной кувалде ничего нельзя поручать!

Он метался по комнате, выбегал на балкон, и Юлии казалось — сейчас он перемахнет через перила и улетит туда, через Блони, через границу, в Питер, где все делают не так и не то.

Но через несколько дней, размахивая свежей газетой:

— Теперь — так! Теперь — правильно!..

Он веселел в такие дни, веселел и пускался в добродушие.

— Краков — почти Россия, — вдруг сказал Ульянов. — Почти! Всего восемь верст до границы! Присмотритесь: бабы босоногие, в пестрых платьях, как у нас! Совсем — местечко — никаких умников, вроде Плеханова! Здесь можно, наконец, работать, а не налаживать отношения.

— Владимир Ильич, — расширила глаза Юлия, — я поняла, почему им всем хочется легальной партии.

Ульянов посмотрел на нее нетерпеливо, будто заранее знал, что услышит вздор:

— Ну…

— Они не желают рисковать комфортом…

— Как?! — будто ухватился за ее слова Ульянов и вдруг расхохотался: — Надя! Истина глаголет устами младенца!

И — к Юлии:

— Вы видели стол у Плеханова?

— Я не видела даже Плеханова…

— Неважно! Стол его важнее! Тумбы! Резьба! Палисандр! Ну куда уж тут — в нелегальщину! Нельзя подвергать опасности мебель! Надя! Наша библейская барышня говорит глупости, в которых больше истины, чем во всех пошлых завываниях ликвидаторов! Умница!

Крупская сказала ей как-то:

— Георгий Валентинович нетерпим. Вообразите, он посмел сказать, что Володе чуждо чувство смешного… Мне кажется, я никогда не встречала столь остроумного человека, как Владимир Ильич!

— А может быть, Плеханов просто брюзга? — спросила Юлия.

— Пожалуй, вы правы… Но дело не в личных качествах! Дело в организации, которая устала от пустых стычек! Георгий Валентинович выразился в таком роде, будто Володя не выносит, когда препятствуют его «ндраву». Так и сказал — ндраву, как о каком-нибудь купце Островского! Согласитесь — это уже личности!..

23

Юлия вышла на балкон и увидела слева дворец Любомирских, похожий на сундучок. Зеленая крыша его поблескивала влагой. Дожди то сыпали, то кончались. Было и душно, и прохладно, как бывает в Кракове уютной октябрьской осенью. Поблескивали камни мостовой и плиты тротуара. Стена сада Любомирских на той стороне улицы цвела у земли мохом, зелененьким и сырым, а за стеною маслянисто отсвечивали желтые и красные листья парка.

За сундучком высилась над Ружицкой матовая, черноватая, будто вырезанная из ржавого железа брама кармелитского монастыря. За брамою тоже маслилась осенняя зелень. Там было кладбище, цментаж, Юлия уже знала расположение этого предместья, которое почему-то называлось Веселое.

Все это находилось рядом, было влажным, прохладным, осязаемым. А сразу за Любомирским парком деревья пропадали и начинались неясные поля. Они уплывали на север, в Россию, в небытие, растворяясь и смешиваясь с сырым туманом.

…Зиновьев нес зонтик как флаг — значительно и гордо. Товарищ Григорий почему-то всегда смешил ее. Ей казалось, что он не умен. Почему именно с ним Ульянов был так короток, она не понимала. Ульянов как бы отстранял всех невидимым жестом ладошки на приличное расстояние. А с этим он был подчеркнуто накоротке. Ульянов вообще враз пристегивал прозвища не очень лестные и весьма точные. Каменева он называл незрелым лимоном. Каменев не разговаривал — рассуждал, и рассуждал логично, вязко, как бы вызывая оскомину.

Зиновьев был просто Гришкой. Волосы на нем торчали густо, как на швабре, глаза тлели странным нетерпением, и губы он тоже облизывал нетерпеливо. Он был моложе Ульянова и, может быть, даже намного. Ульянов выделял его из всех, вызывая насмешливую почтительность к «швабре», к «медузе», к «коровьему блину» и к «ясной головушке». Зиновьев не обижался. Он заявлял: «Владимир, вы не правы», или: «Владимир, у Маркса этого нет», — и оглядывался — каково? Ульянов позволял ему эти вольности. Он, видимо, ценил товарища Григория. Во всяком случае, Юлия видела несколько раз, как они сиживали вдвоем за Любомирским парком на малом лугу, на поваленном давным-давно дубе. Ульянов, привалясь спиною к широкому суку и сунув большие пальцы за проймы жилета, слушал, выставив бородку, слушал сощурясь, будто выискивал ухом топкий комариный писк, слушал, едва наклонив к плечу розовую голову и катая мышцы под щеками вчерашнего бритья. А Зиновьев, придвинувшись вплотную, почти упираясь своей шваброй в ульяновскую жилетку, говорил,