Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев
— Это много, — сказала Мари по-французски.
— Ты — жадна, — по-русски возразила Юлия.
Мари продолжала по-французски:
— Но на всех не хватит, сестра, если подавать так щедро. Я приказала раздать твои сто рублей возле Андреевской церкви…
Юлия только здесь, в Кракове, в чужом, нерусском городе, увидела, как смешна была и она сама, и ее сестра Мари со своими подачками бедным. Мама поощряла их подаяния, папа, кажется, и не знал о них.
Краковские газеты помещали списки обездоленных, нуждающихся в помощи и поддержке. Семидесятилетняя вдова, парализованный столяр, сапожник-эпилептик, восьмидесятилетняя старушка, женщина с двумя детьми, покинутая мужем…
— Видите, — сказала Крупская, — это образчик буржуазного ханжества. Только избавившись от эксплуатации, можно будет избавиться от нищеты и рабства… Ну подадите вы одному нищему, десяти, сотне, наконец… Но всем же вы не подадите! Христианская мораль чудовищна тем, что ослепляет жалостью к ближнему.
Временами у Крупской дрожали пальцы и отчаянно билось сердце. Она старалась превозмочь беспричинное раздражение и смотрела большими раздавшимися глазами виновато. Елизавета Васильевна не выдавала своей тревоги за дочь, улыбалась, будто ничего не происходило:
— Ступайте на Планты… Ступайте… Я тут управлюсь сама… Смотрите, какая погода!..
На Плантах нищих не было, они знали свое место.
Два франта приподняли котелки, остановились, один протянул другому сигары — прикурить. И стояли, помахивая котелками над брильянтинными проборами, — улыбчиво дожидаясь, пока сигара раскурится.
Юлия прыснула: Богоцкий вот так же, сняв шляпу, совал папиросу в Жарнувке какому-то хлопу. Хлоп трепетал перед панекой учтивостью, прижимая свой бриль локтем.
Возле древней Флорианской башни сидели на складных стульчиках дамы-благотворительницы. На тонких столиках, несомненно, вынесенных из гостиных, стояли затейливо убранные цветами хорошие вазы — хрустальные, фарфоровые. Дамы продавали цикламены, по одной. Краковяки раскланивались, снимая котелки, иные целовали дамам белые перчатки. И платили — кто крону, кто две, а кто и рыньске — золотую монету, чисто звеневшую о хрусталь. Дамы собственноручно вдевали цикламену в петличку пиджака:
— Это очень к лицу пану-благотворителю…
Иногда они произносили комплимент по-немецки, по-французски, когда кто-нибудь небрежно бросал в вазу свернутую трубочкой плотную бумажку:
— Сударь… Вы доставляете мне удовольствие пожурить вас за расточительность…
— О, мадам! Но ведь, насколько мне известно, именно этот вид расточительности угоден Мадонне…
И прикладывался густыми габсбургскими усами к пальчикам, обтянутым легким розовым трикотажем.
Дама счастливо смеялась: пан-расточитель произносил слово «мадонна», пристально глядя ей в зеленоватые польские глаза.
Разумеется, это была ложь, лицемерие. Юлия не выносила вызубренных комплиментов, заученной учтивости.
Лица дам-благотворительниц напоминали ей себя самое и сестру и маму, и это было особенно неприятно. Ханжеская жалость недостойна революционерки. Но избавиться от этой жалости удается только тогда, когда не видишь лиц — ни детей, ни стариков, ни побирушек, ни дам-благотворительниц, ни господ-расточителей.
Однако нищие были и на Плантах. Они прятались. Из-за широченного каштана вытянулась рука. Нищенка в дерюжной свитке прижимала к себе закутанного в тряпье ребенка. Она шевелила черной прорезью рта беззвучно. Крупская порылась в ридикюле, подала монетку. Нищенка переложила милостыню в левую руку, которой прижимала ребенка, и освободившейся правой рукой перекрестила Крупскую, как благословила.
Надежда Константиновна мягко погладила Юлию по плечу:
— А пока, конечно, надо подавать…
21
В пятницу, в постный день, главный рынок набивался до отказа. Неспешно тянулись от застав к Сукенницам хлопские фурманки, груженные бочками, лантухами, тесными клетками, корзинами. В клетках покрякивали стиснутые гуси. Из корзин сквозь накинутую поверх чистую мешковину выпирала тяжелая снедь, пятнаясь красным. Справные широкие коняги, упрямо опустив рыжие головы, прикрытые белесым чубом, тянули груз, выбивая разлапистыми копытами искры из кошачьих лбов мостовой.
На фурманках, свесив начищенные праздничные сапоги, сидели хозяева — без свиток, по теплому сентябрьскому времени, в жилетах, в закопанских валяных шляпах с перепелиными перышками пучком.
Бенчицкие бабы — дородные, хлебовидные, золотистые, как поджаренные, принаряженные ради праздника в штофные с турецкими затейливыми загогулинами сподпицы, в кашемировые шали — синие, зеленые, красные, — раскладывали в рундуках товар — неохватные караваи, желтые калачи с сыром, мелкие кайзерки сдобного теста.
Броновицкие красавицы в косынках, завязанных рогами наперед, в красных юбках, в бархатных корсажах, торговали весело, громогласно. Монисты лежали на их неподатливых каменных грудях, жаркие начищенные цехины жглись солнцем. Красавицы вздымали связанных за ноги кур. Куры висели вниз гребешками, выправляли головки по-змеиному, боком глядели на опрокинутый мир. Хлебом, сухими грибами, конским потом, освежеванной тушею, влажным дымом крестьянских сушилок, коровьим хлевом, колесным дегтем, соломенной пылью насыщался плотный воздух главного рынка.
Юлия, в шерстяной юбке (зеленый плат, обернутый вокруг бедер), в белой полотняной рубашке со вздутыми рукавчиками, в красном тесном корсаже, в зеленой же косынке — рожками наперед, несла на согнутом локте круглую плетенку, надежно упершуюся в бедро. Крупская, в сизом тонком балахончике, седеющая, с тяжелыми водянистыми глазами, шла за нею, как за служанкой. В тесноте базара она пробиралась за Юлией, будто опасалась отстать, затеряться среди кошелок, возов, рундуков, в плотной толпе, колыхающейся, крутящейся на месте без видимого смысла.
Возле Ратушной брамы свисали с крючьев, как хомуты, тухновские колбасы, тяжелые медные окорока и розовые телячьи туши. Обсмоленные свиные головы топырились с рундучных стоек вздернутыми ушами, разлапистыми пятачками.
— Ясновельможна пани! — позвал Крупскую мужик и вышел из-за рундучка.
Он был пожилой — лет сорока пяти, с дубленым крепким лицом, с близко поставленными синими глазами. Под крупным носом висели седеющие, опущенные польские усы. Вытерев ладони о бока фартуха, мужик посмотрел на Юлию с пониманием:
— Где растут такие красавицы?
— Думаю, что не в твоем саду, — проворчал важный толстолицый увалень в господском смокинге — должно быть, чей-то повар. Два помощника — мальчики лет о двенадцати тащили за ним тяжелые корзины.
Но мужик был не скуп на язык:
— Должно быть, моць-пан давно околачивается в городе и успел позабыть, что яблони пересаживают! Из какой ты деревни, дитя?
— Отсюда не видать!
— А ты скажи! Может, и видать! Сваты найдут! Такая сноха — богатства не надо!
— Видите, каким вы пользуетесь успехом, — тихо сказала по-французски Крупская.
Мужик, услыхав французскую речь, согнал с лица веселье, поняв враз свое место под солнцем.
— Ясновельможные пани! — поклонился мужик. — Для ясновельможной пани!
Крупская приблизилась к прилавку, на котором лежала темно-красная туша:
— То есть — воловина?
— Так ест, ясновельможна пани! Сытько ту воло вина!
Крупская напряглась:
— Абер… Не млода воловина…
Мужик понял:
— Натюрлих! Челенчина!
И он схватился за топор, торчащий в окровавленном пне.
— Телентина, телентина! — подтвердила Крупская.
Мужик снял с крюка небольшую розовую тушу и мягко брякнул ее на пень.
Юлия показала пальцем, какую
