Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
Бухарин был неравнодушен к красивым женщинам и не умел этого скрывать. Шалил он для Юлии Семеновны, это понимали все — и Наташа, и товарищ Карл.
— Я думаю, — сказал Карл Краузе про Бухарина, — если вы ему прикажете залезть на верхушку креста — он залезет…
— А вы?
— Я буду очень смешной… Лучше прикажите мне что-нибудь иное…
— Мы это нагромождение свалим! — объявил Бухарин. — А на этом месте возведем новейшее сооружение! Никакому Корбюзье не снилось! Самое высокое в мире! И — без всяких крестов! Со звездами. Везде — звезды, звезды, звезды! Смотрите — он же всему мешает! Откуда ни глянешь — везде торчит его купол!
— А ваше сооружение не будет мешать?
— Мы его воздвигнем из стекла и алюминия! Я видел алюминиевые дома в Америке! Чудо!
Она вдруг подумала, что храм действительно мешал, но мешал не тем, что был непрозрачен, не тем, что отбрасывал холодящую тень, не тем, что купол его был виден откуда ни глянь, а чем-то иным — каким-то ощущением упрека, что ли, каким-то материализованным сопротивлением чего-то безусловно сущего. Восприятие его было раздвоенным, несогласующимся. Он был тяжел и непроницаем, но он был легок и парил невесомо прозрачно, как видение, доступное не каждому. Он был, разумеется, памятником эксплуатации трудящихся масс, но он возвещал утро раньше, чем всходило солнце, и долго светился закатными лучами, когда солнце уже ушло за край земли. Он мешал тем, что он — был, как мешало все, что было, тому, чего еще не было, но должно было быть по велению революции.
Карл Краузе осматривал храм, как дотошный иноземный путешественник, присматриваясь, пересчитывая ребра главного купола, считая окна в барабане:
— Колоссаль… Летит, как лебедь…
— Лебедь, щука и рак! — беззаботно сказал Бухарин.
— Я видел Кельнский храм, Нотр-Дам, венский Стефан…
— Зачем это все?
— Это делали люди, геноссе Николас… Неужели в Москве не найдется другого места для вашего американского алюминия?
Бухарин рассмеялся и вдруг с той же беззаботностью, с которой прыгал по ступеням, побежал к какому-то проезжающему автомобилю, махнул рукой и уехал.
Прогулка была неприятной. Юлия Семеновна слушала немца, который говорил то о крупповских заводах, то о Лувре, то о каком-то Лундберге, явном социал-демократе, который правеет и вот-вот примкнет к социал-фашистам. Они пообедали втроем в какой-то кухмистерской на Остоженке, и Юлия Семеновна отправилась домой, несмотря на знаки, которые подавала ей Наташа Толкачева. Карл Краузе ей нравился, и это почему-то отдаляло ее от него.
Зазвонил телефон.
Юлия Семеновна нехотя вышла, полагая, что звонит настойчивая Наташа!
Но это был Мережко!
— Ну, как у вас с легкой промышленностью? — с облегчением рассмеялась Юлия Семеновна.
Трубка на миг замолкла.
— Алло? — переспросила Юлия Семеновна.
— Да, я слушаю! — ответил Мережко. — Если угодно, я мог бы вам представить некоторые образцы!
И тоже засмеялся.
— О, поздравляю вас!
— И вообще, было бы неплохо, если бы вы пожаловали в Питер и занялись бы сами легкой промышленностью! Нам нужны люди, люди, люди! А ведь правда — счастливая мысль…
Он промолчал, видимо, подыскивая аргументы.
— Тем более вы сейчас свободны…
— Разумеется, — весело ответила она, — но я боюсь встретить конкуренцию на своем новом поприще!
Он, вероятно, оценил ее ответ и сказал чересчур весело:
— Партия никогда не боялась конкуренции! Во всяком случае, я не теряю надежды сагитировать вас!
— Остановитесь на полдороге, Николай Николаевич! Если у вас нет ничего лучшего — пожалуйста, ко мне пить чай.
— И мы поговорим о легкой промышленности? — глуховато спросил он.
— Разумеется! Как о назревшем вопросе.
— А этот вопрос назрел?
Она помолчала и сказала тихо, спокойно, как приказывала:
— Я жду.
Она не ждала Мережку. Но вдруг ей показалось, что ждет! Почему ей так показалось?
Надо было поставить преграду Карлу Краузе. Наташа Толкачева играла непристойную роль во всем этом, как сваха.
А может быть, действительно уехать в Питер, к этому невесть откуда взявшемуся Мережке? Но в Питере у него, должно быть, жена. Какая пошлость!
И вдруг — «А Ваничка?»
Егор умер полтора года назад. Почти полтора года. Почти. Она подумала и вспыхнула. Можно ли считать это изменой? Какое пошлое слово! Почему измена? Она ведь не монахиня!
Юлия Семеновна ходила по комнате, еще не обставленной — да и как ее обставлять? Скоро вернется Ваничка — пора и честь знать, не может же он вечно жить в деревне. Он и за этот год, должно быть, одичал.
Матрац, к которому приделали ножки, был первой и славной мебелью ее нового жилища. Новый желтоватый шифоньер, полученный по ордеру, и такой же омерзительно-желтый стол на толстых, как бревна, ногах. Стол был раздвижной, из двух полукружий. Нужно было оттащить эти полукружия одно от другого и вставить между ними складную доску. Как это делать — ей показывали на складе, но сама она и не пробовала. Это была мебель Мосдрева — первая советская мебель, ощутимая победа над нэпманскими древообрабатывающими фабриками.
Ножки к матрацу приделал сосед — Василий Степанович.
Интересно, заметит Мережко, что к матрацу приделаны ножки? Она посмотрела на матрац, подумала и скатала постель — тяжелое ватное одеяло, бязевую простыню, большую пуховую подушку — старорежимного пуха— подарок соседки, Василий Степанычевой жены, на новоселье.
Засунув постель в скрипучий шифоньер, она присела к столу и неприязненно подумала о госте: зачем он ей нужен? Все-таки это пошлость. Грязь… Он зовет ее в Питер. Глупости!
* * *
Но он не звонил.
В одиннадцатом часу он позвонил, позвонил виновато, ее даже удивил его тон, она никогда прежде не слышала в мужском голосе такую гадливую виноватость. «Наверно, так лгут женам», — подумала Юлия Семеновна и сказала:
— Не отчаивайтесь! Я даже не заметила, как прошло время. У меня была увлекательная книга.
Он будто обрадовался и заговорил с нарочитым негодованием:
— Пока пробьешь вопрос — чертовы бюрократы! Если бы не Серго… Просто не знаю! Я был у Рыкова, и он держал меня три часа!
— Счастливого пути, Николай Николаевич! — сказала Юлия Семеновна. — Надеюсь, вы звоните уже с вокзала?
— Я? Нет… Собственно… Если не поздно…
— Когда же вы успеете на поезд?
— Я успею! — твердо сказал он. — Я должен вас видеть! Я сейчас приеду!
И положил трубку.
Через полчаса он появился в дверях, держа в руке коробку. Глаза его смеялись:
— Вот, держите! Образцы легкой промышленности! К сожалению — пока французской! Но — не за горами!
Она приняла коробку, поблагодарила и с силой заставила себя не приглашать его войти.
