Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
Карл Краузе всегда чувствовал, что чем левее были лозунги, тем больше оказывалось за ними анархической безответственности. И Зиновьев и Троцкий, эти два образованных еврея, могли плавать только в той воде, в которой умели. Им нужны были дискуссии. Они не годились для будней. Успокоение страны раздражало их, Карл Краузе понял это давно.
Зал проводил оратора жидкими аплодисментами и вдруг затих. Председатель устало поднялся и назвал Каменева.
Неприятное чувство шевельнулось в душе Карла Краузе, когда сосед его сказал «послушаем» и мстительно усмехнулся.
Не дойдя до трибуны, Каменев громко и даже как-то весело воскликнул:
— Товарищи, я выхожу на эту трибуну с единственной целью — найти путь примирения оппозиции с партией!
Зал незло загудел, но сосед озлился и крикнул:
— Ложь!
«Он обречен», — подумал Карл Краузе и, оглядевшись, увидел, что прав. Какое-то досадливое недоумение посетило его, он посмотрел на Каменева без всякого участия. Каменев уже определенно не казался ему дряхлым стариком, он помолодел на глазах, щеки его над бороденкой приобрели румянец. «О, — подумал Карл Краузе, — это сильные, коварные люди!»
А Каменев заговорил о второй партии, которую могла бы создать оппозиция, если бы не считала этот путь гибельным.
— Вы понимаете?! — выпучил на него глаза сосед.
Карл Краузе понимал. Это, конечно, мимикрия! Они хотят второй партии, они ее уже имеют. Они ее создают в стране, которая наконец-то обрела единую партию, способную выразить волю пролетариата.
— Этот путь для нас заказан! — громко, как бы отрекаясь от своих истинных мыслей, воскликнул Каменев. — Заказан, запрещен, исключен всей системой наших взглядов, всем учением Ленина о диктатуре пролетариата!
Сосед крепко сжал руку Карла Краузе и посмотрел ему в глаза с мучительным страданием:
— Врет, врет…
Карл Краузе быстро закивал головою и нервно сглотнул.
— По этому пути мы своих единомышленников вести не можем и не хотим! — воскликнул Каменев, и сосед, дернув Карла Краузе за руку, вскочил:
— Но вы вели, вели! Врете!
Каменев посмотрел на него, подождал, покуда он сядет, и сказал:
— Остается, стало быть, второй путь.
— Какой? — не выдержал сосед.
— Этот путь после жестокой, упорной, резкой борьбы за свои взгляды — целиком и полностью подчиниться партии…
— Формально! — крикнули из первых рядов. — Формально подчиниться!
— Было уже! — поддержали сзади. — Никто не поверит!
Сосед застонал, взяв трепещущими ладонями большую свою лысеющую голову:
— До каких же пор мы будем терпеть этих оборотней?
Карл Краузе искоса глянул на соседа. Сосед молча страдал, держа голову руками. Зал шумел негромким досадливым шумом.
— Если, товарищи, вы мне не верите, — с какой-то странной надменностью проговорил Каменев, — я уйду с трибуны, мне ничего не остается делать…
— Ничего страшного! — засмеялись в первых рядах.
Нет, Каменев не ушел с трибуны. Он продолжал говорить:
— Если бы я пришел сюда и сказал: я отрекаюсь от того, что две недели тому назад напечатал в своих тезисах, то это было бы лицемерием…
Клим Ворошилов не выдержал, выпрямился на стуле, возвысил голову и, глядя вперед, в зал, перебил звонким молодым голосом:
— Мы требуем отказа от меньшевистских взглядов!
Карл Краузе услышал сквозь недобрый гул ясные слова, выкинутые Бухариным страстно, всей душою:
— Теперь надо на колени стать перед партией!
Конечно, думал Карл Краузе, русские, как и немцы, склонны к преувеличениям, они умеют доводить себя до театрализованного экстаза. Карл Краузе не мог себе представить Каменева, стоящего на коленях. Да и что это даст для решения спора? Но зал был прав! Он выражал стихийную, не укладывающуюся ни в какие логические формы философию масс, ту самую философию, которая в роковые моменты не подлежит никакому осмыслению и может быть воспринята единым классовым чутьем, которого так не хватает интеллигентам. Нет, Каменев не понимал масс.
Маленький рыжеватый Сталин слушал со скорбным спокойствием. Лицо его не выражало ни добра, ни зла. Люди, сидевшие вдоль длинного стола, двигались, выкрикивали гневные слова и суетились. Благообразный Рыков, сидевший рядом с председателем, был невозмутим. «Два человека чувствуют массу, — подумал Карл Краузе, — Рыков и Сталин. Двоим она отдает предпочтение. Как они не похожи друг на друга, и как вместе с тем дополняют друг друга невозмутимым спокойствием. Десять лет эти двое, находясь в постоянной кропотливой работе, знали, что надо делать. И массы, почуявшие свободу, хотели своей власти, ибо за это пролили кровь. Они хотели тех, кто знает, что надо делать от их имени. Они хотели Рыкова и Сталина, а не Каменева».
Зал поглотил Каменева, будто его и не было.
— Сначала заслужи доверие! — крикнули ему вдогонку, и крик этот оказался запоздалым — зал подобрел от несуразицы, стал утихать.
Над столом президиума выдлинился Ян Эрнестович Рудзутак, протирал пенсне, близоруко рассматривая платочек. Протер, надел на переносицу, прозрел всем своим видом, сказал негромко:
— Слово имеет товарищ Рыков.
Зал будто ожидал сигнала, взметнулся с грохотом стульев, неистово хлопая, толкаясь локтями, чтобы аплодисменты гремели как выстрелы — весело и крепко. Краузе, подхлестнутый необъяснимой силой (не ощущением ли классового чутья?), бил ладонью в ладонь, радуясь, что не ошибся в Рыкове, рассматривая президиум. Нет, он не ошибся. Президиум тоже встал, и первым поднялся Сталин — ни скучно, ни весело, с партийной уважительностью. Сталин, немного клонясь, ударял правой ладонью в невысоко подставленную левую, будто была его левая рука тяжелее, чем надо. «Нет, я не ошибся!» — радовался Карл Краузе и чувствовал, как горло его твердеет.
— Уррра! — раздалось из первых рядов и покатилось нестройно, вразнобой, назад, через Карла Краузе, который, помимо самого себя, одним нутром своим негромко выдохнул:
— Хоох!
И прослезился от счастья единения.
Алексей Иванович Рыков, смущенно поеживаясь, шел к кафедре, стараясь не глядеть в зал. Был на нем мятый пиджачок с галстуком, как на Каменеве, и бородка на ясном лице. Длинными пальцами взялся он за края трибуны и ждал, покуда зал притихнет, отстучит стульями, усаживаясь, ждал робко, стеснительно, поворачиваясь то к Яну Эрнестовичу, то вниз к стенографисткам, и зал, веселея от его смущения, утихал.
— Товарищи, — сказал Алексей Иванович непримерянным сипловатым голосом и откашлялся, приложив к бородке длинную ладонь.
Зал притих окончательно.
— Товарищ Каменев, — твердо сказал Алексей Иванович, — окончил свою речь тем, что он не отделяет себя от тех из оппозиционеров, которые сидят теперь в тюрьме.
В зале попробовали было посмеяться, но передумали. Алексей Иванович поднял голову выше и сказал железно:
— Я должен начать свою речь с того, что я не отделяю себя от
