Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
Как раз перед косовицей убит был в Варшаве полпред товарищ Войков и убит белогвардейцем Ковардой. Гудзь клялся, что видал этого Коварду, сучьего сына, и почти держал его в руках и выпустил нечаянно, и все смотрели на Гудзя с осуждением. Петр Горпиненко защищал Гудзя:
— На войне как бывает? Не знаешь, кого бьешь, кого выпускаешь…
— Как это не знаешь?! Контру бьешь! Да мало мы ее побили! И — дывысь — Варшава! Не взяли мы Варшаву, корень не уконтрапупили!
Летом консервативное правительство Англии разорвало дипломатические отношения с Советским Союзом по причине постоянной коммунистической пропаганды, а также подрывной деятельности Коминтерна и открытой помощи китайской революции. Где тот Китай, где та пропаганда, а Англия — вот она — не сегодня завтра подстрекнет румынских бояр, курляндских баронов, польских панов, снюхается с Францией и пойдет-польется большая кровь.
Одна Германия, задавленная американским планом Дауэса, находилась в некоторой тихости к Советскому Союзу, но, с другой стороны, кто их, германцев, знает — капиталисты же и всегда с Россией воевали.
Папа Римский проклял безбожное государство рабочих и крестьян, замахнулся крестом, а за тем крестом и пушки, и танки, и газы.
Что будет?
Господь Бог тоже не дремал — крымское землетрясение напомнило рабоче-крестьянскому государству, что есть сила посильнее гэпэу и комсомольцы рушат храмы божии не безнаказанно. Конечно, умные люди никак не связывали комсомольского злоумства с Божиим осерчанием — где тот Крым, а храм вот он — стоит разбитый, без купола, без креста, и норовят в нем расположить клуб и стрекотать иллюзионы. Но — связывай не связывай, а урожай все же созревает не какой ожидали — поменее. Даже у Горпиненок с их «фордзоном» только сто пудов, а у остальных разве что половина.
Как быть с хлебом? Не припрятать ли до лучших времен? Потому что в предвестии войны и мора надо позаботиться о дальнейшем пропитании, тем более и в самой Москве, наверху то есть, никак не ладилось в самой власти. Говорили, Троцкий сказал, что в случае войны сделает как Клемансо: заменит вождей и поставит своих башибузуков. А товарища Бухарина — в расход. Ясно было, что смуту налаживает Троцкий — лютый враг хозяйственного элемента, желающий опонтать крестьянство вечной данью. И поддерживают того Троцкого товарищи Каменев и Зиновьев (говорили, также и сама Крупская), что совсем уже неясно отчего.
Никогда еще простой пахарь не ходил так близко к политике, никогда еще — от отцов-праотцов — не вникал — что там, наверху, в Кремле, будто не от Божьего Промысла, а именно от Кремля зависело при Советской власти пропитание народа.
Полтора года назад отбились было от истребления крестьянствующего элемента, но — надолго ли?
Горпиненко на себе, на своем хозяйстве чувствовал: грядет беда. Он сказал Лапидусу в очередной приезд:
— За «фордзон» расплатимся, не сомневайтесь, а в остальном пообождать надо…
Лапидус уговаривал мужиков, кто покрепче, не прятать хлеб, не сомневаться, уговаривал тихо, умно, человечно:
— Что там наверху — говорить не приходится. Я сам — беспартийный… Одно скажу — ждут там не дождутся саботажа, чтоб проводить свою линию… А линия эта такая: отобрать хлеб у кулака, чтоб не диктовал рабоче-крестьянской власти…
— Да какие же мы кулаки? Да когда же мы диктовали?
— Григорий Семенович… Нэп поперек горла тем, кто никак не позабудет «военного коммунизма»… Беднейшие хозяйства себя исчерпали. Тут одно из двух: либо пускай едут в город заводы строить, либо — все в общий котел…
— Ну — потребят, скушают, а далее?
— Не знаю — что далее… Страшно далее…
Горпиненко уважал Лапидуса, ценил его доверительность. Он и сам так подумывал, но услышать от представителя власти свои тайные мысли было страшновато: это же действительно наверху нет единения, а — кто кого.
* * *
Петро Лановой с того дня, когда покинул его сын Микола, занедужил, мастерской своей не занимался, и электричество попригасло в Константиновке.
Гудзь потребовал, чтобы локомобилем занимались молодой Стецько и Богдан, как фактически умеющий на тракторе. Потому что лампочка Ильича обязана светиться в каждой хате — и хоть трава не расти. Но в страдную пору жатвы Богдан от трактора отлучаться не желал. И тогда Богдана избили комсомольцы Гудзя — избили как куркульского сынка. Хотели побить и трактор, но пока воздержались.
Богдан еле добрался до дому. Марья Романовна заголосила было, но Григорий Семенович приказал:
— Цыть, маты! Дети в доме!
Дети ходили возле побитого, заплывшего синяками дяди Богдана напуганные, повзрослевшие враз и впервые столкнувшиеся с ложью. Ни Настя, ни Ваничка не верили, что дядя Богдан упал с трактора и расшибся.
Настя спросила прямо:
— Богдане… Хто це тебе?
Богдан скрипнул зубами, не ответил.
— Давай с тобой будем ходить с палками, — сказал мальчик Насте.
— Ага, — согласилась Настя, — В клуне стоять ха-а-рошие палки… Как вдаришь — так любой отскочить!
Но ходить в клуню было не велено.
Роман Горпиненко закрылся в клуне при больших тисках на верстаке и обваливал трехлинейку. Ладил обрез на всякий случай.
* * *
Иван с Настей подружились, бегали рядышком, как братик и сестричка. Небывалые для села обновки, присылаемые Юлией Семеновной, Марья Ивановна учила беречь и зря не надевать, потому что и так Горпиненкам завидовали.
Пребывание сиротки председателя губисполкома истолковывали в Константиновне по-разному.
— Покумилась партия с куркулем…
— Он бачите — як? Сыночка бросила, а сама подалась…
— Нэхай… Они не жалеют ничего своего, абы трудящим было хорошо…
Когда Иван с Настей хворали, Катерина высидела около них всю болезнь. Лапидус привозил из города старого земского лекаря.
— Нужно все-таки дать телеграмму Юлии Семеновне…
— Не надо — выдюжит…
— А если помрет?
Но дети выдюжили и теперь бегают, как ничего не было — гладкие, веселые, и если бы не международное положение, коснувшееся и Константиновки в виде фактического избиения Богдана, — совсем бы было хорошо…
23
Громада храма Христа Спасителя розовела в августовском послеполуденном солнце, закрывая собою Замоскворечье.
Гуляли: Наташа Толкачева, Юлия Семеновна, Карл Краузе и Николай Бухарин из Коминтерна.
Бухарин (по локоть Карлу Краузе) шалил, прыгал по ступеням, как гимназист с бородкой. Юлия Семеновна удивлялась самой себе — как это она согласилась на эту прогулку по набережной, на которую ее спроворила Наташа Толкачева.
— Он все время спрашивает о тебе! В конце концов, это не по-товарищески.
— Ты — сваха.
— Пускай я буду сваха. А ты — ханжа!
Юлия Семеновна умела хранить тайну, если хотела. Наташа ничего не знала о Мережке. Впрочем,
