Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
Кто это писал? Профессор Красовицкий не сомневался — кто. Выродки — любимое его слово. Жданов — наш, а Щербаков — только товарищ. Врачи-убийцы ставили преступные диагнозы — вот «они признались под тяжестью документальных данных, исследований и заключений медицинских экспертов». Под тяжестью документальных данных. Профессора коробил стиль. Но на самого великого вождя они не покушались. Почему? Властелин был стар и суеверен. Параноики избегают говорить о смерти применительно к себе. Стар и суеверен. Профессор Красовицкий родился с ним в один год.
Ну-с, дальше. «Большинство участников шайки врачей-вредителей — М. Вовси, Б. Коган, А. Фельдман, А. Гринштейн, Я. Этингер и другие было связано с еврейской международной буржуазно-националистической организацией Джойнт, которую американская разведка создала под флагом оказания материальной помощи евреям других стран… Их вдохновляли империалисты США и Англии. Они служили доллару и фунту стерлингов». Конечно, это он писал сам. И верил в то, что пишет. Бред его крепчал с годами. «Арестованный Вовси заявил следствию, что он получил директиву об истреблении руководящих кадров СССР от организации Джойнт через врача в Москве Шимелиовича и известного еврейского буржуазного националиста Михоэлса».
В этом качестве Михоэлс, родной брат преступника Вовси, официально был объявлен впервые. Его убили пять лет назад.
А Шурочка Вольгемут, смолянка, погрузневшая, постаревшая, прибирала со стола и не спрашивала, почему профессор Красовицкий не торопится в институт. Может быть, она уже читала эту газету?
Нет, надо идти. Сегодня будет митинг. Все будут требовать смертной казни для этих извергов. «Изверги» — тоже любимое слово великого вождя. И вдруг Александра Михайловна села, как плюхнулась, на стул и, прикрыв лицо, зарыдала:
— Но ты же не космополит!
Русская дворянка опасалась произносить слово «еврей». Сейчас это было бы низко. Она произносила газетный псевдоним.
Профессор Красовицкий улыбнулся слабо, устало:
— Скажу тебе по секрету, я космополит.
— Не шути так… Бедные, бедные…
Она никак не решалась произнести слово евреи.
— Возможно, будет митинг, — сказал профессор Красовицкий. — Возможно, мне, старому русскому медику, прикажут заклеймить позором этих презренных инородцев. Боже мой, мне сейчас стыдно, что я русский.
— Кто тебе может приказать? — испуганно, ощущая реальность, спросила Александра Михайловна.
— Шурочка, не говори вздора, пожалуйста.
— Но ты же откажешься?
— Нет! Я скажу, что они употребляют в свою мацу кровь христианских детей! Мне поверят как педиатру, как психоневрологу, как русской сволочи и холую!
— Не надо так… Остынь… Подумай… Ты перешел к ним добровольно… Варенька погибла… Она награждена посмертно… У тебя тоже три ордена!
— Думаешь, у них нет орденов? — вздохнул профессор Красовицкий с каким-то странным облегчением: желчь ушла.
— В конце концов, ты не лечащий врач! Ты… Ты… У тебя учебники!.. Ты стар!
— Вот этого ты могла бы мне не говорить, — снова улыбнулся профессор, но уже веселее.
Жена подняла заплаканное лицо:
— Что же делать… Что же делать…
— Под тяжестью документальных данных, — сказал профессор Красовицкий, — ну-с…
И — в газету. Товарищ Сталин учит, что, пока существует капиталистическое окружение, будут существовать у нас вредители, шпионы, диверсанты и убийцы. Это было сказано в тридцать седьмом году. И это должны помнить все советские люди.
…Профессор Красовицкий увидел, как тогда, в тридцать седьмом году, прибежала Варенька, похожая на юную Шурочку. Она тоже плакала. По не так, как сейчас плачет жена. (Папа! Какой болезнью заражал больных изверг Плетнев?) Это было летом в тридцать седьмом году. А сейчас — зима пятьдесят третьего. Камень лежит на могиле, где, возможно, похоронена Варенька. В сорок первом году, когда ее расстреливали немцы, она крикнула им: «Сталин придет!» А Сталин и не уходил, И уже никогда не уйдет, потому что профессор Красовицкий стар, ему осталось немного. А Шурочка? «Идиотской болезнью — беспечностью и ротозейством, потерей бдительности в некоторых наших советских органах объясняется то, что шайка врачей-убийц, наемных агентов иностранных разведок могла орудовать несколько лет безнаказанно». Нет, конечно, это писал он сам. Он сам, потому что ему и в голову не приходило, что не принимать это чудище, которое он создал, можно только за доллары и фунты, как будто нельзя противиться этому душой. «Как ничтожных козявок (это тоже — он!), как ничтожных козявок, раздавит кучку презренных предателей родины советский народ-богатырь. Так было. Так будет. Если враг не сдается, его уничтожают» (А. М. Горький).
Профессор Красовицкий — как очнулся: жена говорила душащим шепотом. Что она говорит? Она спрашивает:
— Скажи, наконец, о чем ты думаешь?
— О Горьком, — рассеянно сказал профессор Красовицкий.
168
Старая, еще дореволюционная квартира профессора Чернецкого состояла из шести комнат. Три комнаты старик Чернецкий отдал государству еще в двадцатых годах. Тогда такой благородный шаг сознательной части интеллигенции назывался — самоуплотнение. О самоуплотнителях писали в газетах, их всячески хвалили и ставили в пример несознательным спецам, которые не желали делиться с народом жилплощадью. Несознательных спецов уплотняли властью, а наиболее строптивых просто выселяли.
Старик Чернецкий самоуплотнился искренне. В трех оставшихся комнатах проживал он с женою и дети — Виктор и Анна.
Теперь молодой Чернецкий со своей женой Натальей занимали две комнаты. В третьей жили сестра Чернецкого Анна и муж ее Иван Егорович Иванов.
Анна уехала на Пироговку рано.
Сразу за распахнутыми воротами Пироговской клиники, огромной, как город в городе, студенты кипели какой-то новостью, стояли меж черных сугробов кучками. До аудитории, где Анна сегодня должна читать лекцию, было далековато, туда тянулась неширокая асфальтированная дорожка, заледеневшая за ночь, лед был порубан ломом.
И вдруг, за памятником — снова студенты и — драка. Мотя Рейнгольд, темно-рыжий медведеобразный гигант только что отбросил кого-то, отбросил беспощадно — студентки склонились, причитали, должно быть, утирали побитое лицо. Мотя Рейнгольд рычал звероподобно, бессловесно, дико.
— Что тут происходит? — кинулась в толпу Анна.
— Он не виноват!
— Он убил его!
Двое бросились хватать непомерные Мотины ручищи, но он схватил хватавших, приподнял их непонятно как, как игрушечных, стукнул друг об друга, один упал, другой закричал отчаянно:
— Мотя! Мотя! Опомнись! Мотя, тебя ж возьмут!
Анна безбоязненно подошла к гиганту (все расступились):
— Что с вами, Рейнгольд?
Он смотрел на нее, ничего не выражая выкаченными черными глазами, и тяжело дышал отвалившимся ртом. Потом вдруг всхлипнул, вытер тылом здоровенной ладони лоб (был без шапки) и побрел, свесив огромные плечи, будто старый заплатанный солдатский полушубок был ему тяжел.
Какая-то студентка обхватила Анин рукав, прижалась, как со страху:
— Он бы убил
