Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
И он приходил домой и пил.
И пьет сейчас.
Пьет, оставив Настю сиротой, убив Карла Краузе, заточив девочку Лауру, пьет, освобождая страну от голов, сердец и оставляя ей только мышцы ног, чтобы идти к пропасти, и мышцы рук, чтобы сталкивать туда друг друга.
* * *
В издательстве «Энциклопедия», где она теперь служила, Юлия Семеновна была защищена от мелких редакционных склок. Не только тем, что появилась недавно, но и тем, что была она как бы чужеродным предметом. Одни считали, что прислана она для укрепления коллектива, другие не без резона полагали, что она появилась оттого, что нужно было ее куда-нибудь пристроить (Совинформбюро было ликвидировано).
Здесь, в «Энциклопедии», кого-то подставляли под сокращение, кого-то увольняли, кому-то выносили выговоры или объявляли благодарности — Юлию Семеновну это не касалось: она была и была, как приблудная кошка, от которой ни зла, ни пользы, а все-таки имеется в доме живое существо.
После войны, после ранения, после ареста Лауры, после свидания с Кобой Юлия Семеновна как-то притихла, сникла, Насте даже казалось временами: скоро умрет. Настя плакала от этого, но бодрила Юлию Семеновну, стараясь отвлечь ее от стремительно накатывающейся старости. Доставала кремы, притирки, даже заставляла делать гимнастику. Настя уговорила ее гулять с Сережкой, чтобы Юлия Семеновна дышала, а не кисла в помещении. Юлия Семеновна сносила все это терпеливо.
Когда появилась Танечка, Настя сказала, что было бы хорошо, если бы Юличка Семеновна гуляла с колясочкой— и Асе помощь, и сама — на воздухе.
Юлия Семеновна не возражала, но так и не добралась до колясочки.
В медицинской редакции «Энциклопедии» иногда появлялся поседевший человек, старик, еще сохранивший на сморщенном лице следы красавца. Он ходил тихо, напуганно, как будто каждый его шаг мог принести ему несчастье. Это был Серж Богоцкий, который в двенадцатом году познакомил Юлию Семеновну (молоденькую, восемнадцатилетнюю) с Лениным. Они все, веселой ватагой, шли тогда на какой-то пикник или подымались на какую-то гору. Юлия Семеновна боялась об этом вспоминать. Все окружение тогдашнего Ленина было истреблено, но Серж Богоцкий почему-то остался. Она узнала его, и ей показалось — он ее тоже узнал. Однако оба они делали вид, что незнакомы. Так теперь полагалось старым знакомцам: быть незнакомыми.
В медицинской редакции нервничали: нужно было вычеркивать из энциклопедии имена ученых, оказавшихся то врагами народа, то неизвестно кем, поскольку списки для вычеркивания спускались тайно, и никто не смел спрашивать: почему?
Но вычеркнуть из энциклопедии было ничего нельзя, не заменив вычеркнутое новой заметкой на то же количество строк. Этого требовала технология. Когда Юлия Семеновна узнала, что убирают имя профессора Зеленина (капли Зеленина она пила, когда прихватывало сердце), ей почему-то вспомнился Зеленкин — нэпман с Кузнецкого моста, обувщик, ставивший ногу покупательницы в рентген, чтобы подобрать обувь по ноге не абы как, а научно. Лодочки от Зеленкина, купленные давным-давно, чудом сохранились. Дома Юлия Семеновна примерила эти лодочки (Настя удивилась: зачем ей понадобилось искать старые туфли?), лодочки почти не теснили. Юлия Семеновна вытягивала то одну ногу, то другую, разглядывая. Возвращение в молодость пробудило в ней давно забытый кураж, она подумала, что предложит постаревшему, пришибленному Сержу Богоцкому заметку о Зеленкине (нэпман же пользовался медицинским аппаратом, рентгеном!) взамен изъятой заметки о Зеленине, — и на то же количество строк. Но веселая мысль сникла, забитая страхом: нельзя шутить! Нельзя, нельзя, нельзя…
Вместо Зеленина-медика в томе между заметками о «Зеленой лампе» и о Зеленине-этнографе появилась какая-то «Зеленая лягушка». Кто-то ее придумал и написал ровно столько строк, сколько требовала дыра в наборе…
166
Юлия Семеновна шла в середине колонны, и сердце ее холодело от высокого чувства торжества.
Колонны шли густо — рядов в десять, но она не видела этого. Вокруг нее были лица — как неясные пятна с кричащими ртами и с глазами широкими и безумными, полными восторженного ужаса.
Она смотрела на эти неясные пятна с одинаковыми чертами, и ей становилось страшно. Черные рты исходили отчаянием, сладким рыданием без слез:
— Ста-алин! Ста-алин!
Она шла, чтобы увидеть его еще раз. У нее было предчувствие, в котором она боялась сознаться самой себе, что видит его в последний раз. Нет-нет, не потому, что он стар, — ей никогда бы не пришло в голову подумать применительно к нему о том, что старики умирают.
Она держала эти мысли при себе. Сама она кричать не могла. Хотела, но не могла. Она только послушно, безвольно шептала в такт раскрывающимся ртам, даже не шептала, а ловила ртом воздух:
— Ста-алин! Ста-алин!
Белые пятна вспыхивали вокруг нее, и она не могла оторваться от них и посмотреть туда, куда все они тянулись, туда, где стоял они смотрел на плывущую, собранную в четкие берега темную массу, среди которой нельзя было различить ни одного человека. Масса текла, как густая жидкость, стекая к реке. И над ней плыли по течению флаги, портреты, ящики, обломки чего-то пестрого, тряпки, палки, полотнища. Над ней стоял рев, но и рев был неразборчив.
Юлия Семеновна оторвалась, наконец, от этих кричащих пятен и посмотрела на трибуну.
А он смотрел на это текучее месиво, которое кричало, ревело, выдыхало его имя. Он не вслушивался, он просто знал, что оно должно кричать…
С утра он, наверно, уставал. Всякий раз ему, должно быть, доставляло неудобство это стояние на Мавзолее среди этих стариков, которые трепетали от его присутствия. Трепетали, увлекались, выкидывали руки и поглядывали на свои изображения, плывшие по густой массе.
Прежде он и сам поднимал руку и махал ею и принимал цветы от детишек, которых впускали сюда. Но теперь, наверно, он ничего не хотел — ни цветов, ни детей.
Ему, должно быть, хотелось прилечь, он, наверно, хотел сейчас только одиночества, чтобы как-нибудь поскорее пережить день и дождаться ночи, когда все так привычно и явственно.
И он сел на стульчик, ибо было ему невмоготу.
Над красным каменным бортом виднелась тулья военной фуражки, над которой нехотя струился табачный дымок. Она не видела больше ничего, а только фуражку и дымок, от которого в две стороны, в два крыла вытянулись фетровые шляпы и торчали мундиры, полные орденов. Над мундирами были лица, и под шляпами были лица, но они не занимали ее…
* * *
— Ты видел Сталина? — спросила Юлия Семеновна сына.
Иван торопливо жевал, проголодавшись, не ел, а, как он выражался, «кидал в топку».
— Нет, — сказал Иван, — его
