Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
Анна разобралась во всем только перед самой лекцией. На кафедре лежала газета, сложенная так, чтобы сразу увидеть: «Шпионы и убийцы разоблачены». Аудитория притишилась, будто чего-то ждала. Анна почувствовала враждебность. Это чувство она никогда прежде не испытывала. Они все ждали. Чего? Пока она прочтет? Она подняла глаза и сразу увидела Рейнгольда. Вокруг него было пусто — никого рядом. Он сидел огромный, усталый, потерянный. Его назвали жидом, и он бил их. Молодец. Это был добродушный, может быть, даже глуповатый, студент. Учился он трудно, но прилежно. Было ему лет тридцать. После войны он работал санитаром, медбратом. Он хотел быть врачом, доктором.
Анна дочитала газету, снова посмотрела на гиганта и спросила в предвестливой нехорошей тишине:
— Рейнгольд, где вы так хорошо научились драться?
— Когда бил фашистов, — негромко, но в тишине голос его прогудел знобя уши, ответил гигант. — Двоих я убил кулаком…
— Вы хорошо сделали, — сказала Анна, — фашистов надо бить.
И, не дав разогреться изумленному гулу, добавила:
— Сегодня мы продолжим о функциях головного мозга…
Дома Анну трясло (легла, едва добравшись), трясло, будто она простудилась или заболела какой-то неведомой лихорадкой. Зубы стучали, губы одеревенели. Иванов испуганно суетился, Анна гладила мужа по руке: ничего не надо, пройдет, сядь…
— Его арестуют, — сказала она про Рейнгольда.
Однако Рейнгольда не трогали. Он по-прежнему сидел один, но постепенно к нему подсаживались ближе. Это было похоже на затягивающуюся рану…
Наталья Чернецкая стряпала на все семейство, ходила по магазинам, забирала детей из детского сада и еще при этом готовила диплом. Сил у нее было много, она все успевала. Но была она как подшибленная, как тронутая — Чернецкий даже подумывал спросить про нее сестру: не чокнулась ли? Она как-то притихла, старалась ложиться к мужу, когда он засыпал или делал вид, что спит (тоже почему-то был насторожен). Но когда появился указ о награждении врача Тимашук Лидии Федосеевны орденом Ленина за помощь, оказанную правительству в деле разоблачения врачей-убийц, — Наталья осмелела. Лидию Федосеевну она знала, это была приятельница матери. Сперва Наталья удивилась, что медсестру назвали врачом, но муж, как всегда с усмешечкой, сказал:
— Произвели во врачи… Медсестра не может разоблачить профессоров. Может быть, она санитарка? Нянька?
Наталья решилась все-таки, стала говорить, лежа на спине:
— В аптеках продают вату со стеклом…
— Плохо дело… Как же ты будешь подтыкаться?
Наталья шевельнула ногами:
— Нечего смеяться! Больные не берут лекарств у них… Мама рассказывала…
— Да… Мама у тебя большое медицинское светило… Ну, что она еще рассказывает?
— При чем здесь мама? Весь народ рассказывает… Витя… Ты только не обижайся… Ваня — еврей?
Чернецкий привстал на локте:
— Почему ты так думаешь?
— Юлия Семеновна — старая большевичка… А они все — евреи…
Чернецкий снова лег:
— Знаешь, Наталья, если бы я все это слышал не в своей постели, я бы не придал этому значения. Но запомни раз и навсегда: ты здесь для того, чтобы я тебя (не сдержался, сказал нечистое слово), переделывать твою хамскую голову я не собираюсь. Сама созреешь — хорошо, не созреешь, значит, я ошибся… Но (снова привстал на локте) если ты хоть что-нибудь подобное скажешь Сашке, я тебя выгоню в сраной сорочке, в которой взял. Ты скотина.
— Витечка, — испугалась Наталья, — я же не к тому… Я же не против евреев… Все говорят, и я говорю…
— Говорить ты будешь только то, что говорю я. Даже если не понимаешь…
И вдруг с каким-то першащим злом навалился на жену, стал расталкивать коленом ноги. Наталья и не сопротивлялась, но Чернецкий был сам не свой, давил, мял, будто насиловал, чтоб поскорей. Отвалился, дыша тяжело, недобро.
Наталья присела, уткнулась носом в колени и заплакала.
169
Павел Кордин жил во Всехсвятском, у метро «Сокол». Жилье его (две комнаты и кухня) выделено было из большой многокомнатной квартиры. Дом построили лет пять назад. Были в нем парадный ход, и черный ход, и комната для прислуги с приватным туалетом при ней. Говорили, проект дома понравился Кобе, и Коба будто даже сказал:
— Пора жить по-человечески. Народ это заслужил.
В доме поселили генералов. Но академик Рыбин добился в этом доме трех квартир для своих людей. Академик сам перечерчивал эти квартиры, перегораживал, делая из них шесть: три больших и три малых. Павел Кордин помогал ему. Кухни вычертили в комнатах для прислуги, использовали черные ходы. Лифтов с черной стороны не было, но и квартиры, добытые академиком Рыбиным, располагались невысоко: генералы любили повыше.
Павел Кордин работал в институте Рыбина. Академик берег знающих людей, и можно было подумать: зловещая травля, сбивавшая здравый смысл во всем государстве, не касалась рыбинских лабораторий. В филиалах его (не в Москве) работали даже заключенные. Назывались филиалы воровским словом «шарашки». Однако в последний год Рыбин получил строгое указание не допускать евреев к информации.
На работе Рыбин бывал мало в последнее время, иногда под градусом. Павел Кордин сидел, слушал полупьяного металлургического гения:
— Поп… Понимаешь что-нибудь? Вольных, даже орденоносцев, даже лауреатов — к секретной информации не допускать, а в шарашках — пожалуйста! Любой враг народа (кривился болезненно) имеет доступ. Что же они хотят делать? Превратить эту нацию в завмагов? В завхозов?
— А может быть, уничтожить?
— Как? — вытаращился, вмиг отрезвев, Рыбин.
— Обыкновенно… В печах Освенцима…
— Ну, это ты брось, Поп… Это ты брось… Им нужна сталь… Вольфрам… Молибден… Черт собачий… Могущество… (И вдруг криком.) Вот вы всегда так! Сарказмы! Скепсис, кислота, как ржавчину наводите! Какой у нас может быть Освенцим! Выдумываете, выдумываете, что вы все выдумываете?!
«Кто это — мы?» — подумал Павел Кордин, но не спросил.
— Танки нужны или нет? — уже спокойно сказал Рыбин. — Пушки нам нужны?
— Пушки можно делать и без евреев, — сказал Павел Кордин.
— Но митингов у нас не было! — снова закричал Рыбин. — Везде идут, а я отбился!
Сказать ему «спасибо»? Нет, это уже будет не по-товарищески. Рыбин делал больше, чем мог.
Митинги, митинги, как пятнадцать лет назад. Трудящиеся требуют смертной казни извергам рода человеческого. А он — Павел Кордин — изверг. Он чуть было не стал извергом в тридцать седьмом году. Рыбин спас его тогда и спасал сейчас. И Павел Кордин думал, что тогда Рыбину было легче, потому что тогда, до войны, до Освенцимов и Майданеков, было неважно то, что оказалось непоправимым теперь, после победы над гитлеровским национал-социализмом, то, что Павел Кордин был еврей.
В начале
