Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Потрепанные книжечки Зощенки и Ахматовой сносили к Иванову под расписку. Он их складывал в шкаф, потом приходил какой-то парень из органов, хмуро подсчитывал, сверял с расписками — все ли на месте — и уносил в большом, как чемодан, немецком трофейном портфеле.

Люди, сдававшие книжечки, смотрели лживо, напуганно.

Иванову казалось, что сейчас, выйдя из обкома, каждый из этих людей непременно крикнет на всю площадь, что именно он, а не кто другой отыскал и сдал в обком чуждые в идейном отношении омерзительные произведения.

Иванов читал Зощенку и раньше, но теперь, когда он листал эти поспешно сданные книжечки, ему казалось, что смеялся тогда он пусто, не понимая, над чем смеется. Персонажи Зощенки обступали его, как будто выйдя не из рассказов, нет, а именно из этого постановления, устрашающего и хриплого, как тот вагонный инвалид, достигший права отбирать десятку и бить костылем, если не дадут. Он видел эти персонажи и в тех, кто писал постановление, и в тех, кто приходил к нему, и в тех, кто жил в его общежитии, и в Дроботове, и в Родионове, и в самом себе Обком как будто дорвался до настоящего дела Людей сгоняли на митинги, из Москвы приезжали лекторы И больше ничто не занимало обком.

Колхозы никак не успевали завершить косовицу, заводы все никак не выполняли плана, но главное было не это. Главное было — разоблачить клеветнические сочинения Зощенки. Иванов пытался убедить себя, что чего-то недопонимает, что выдуманные Зощенкой мелкие глупые дикари — плод злобного воображения. Но чем сильнее он убеждал себя, тем сильнее оказывалась реальность их существования.

Ахматова не поддавалась пересказу, она подкатывалась к горлу тоскою по чему-то такому, чего уже не достичь, и читая ее, Иванов думал о том, как встретится с матерью, с чужой барышней Лаурой, которая когда-то была его сестрою, с Настей, которая всегда была и могла бы быть, но не стала. Ни о чем, кроме своей жизни, он не мог думать, читая эти стихи. Но когда он узнавал строки, читанные ему ровным голосом Варвары, он впадал в отчаяние: нельзя отсюда уехать никуда…

Иванов вспомнил почему-то старшину, подарившего ему иголки: теперь мы будем жить как люди, а не как колхозники. Слова были веселые, в них звучала неосознанная надежда на что-то такое, чего не было до войны и что должно появиться после нее. А что было до войны? Иванов подумал о Юлии Семеновне, которая раскулачивала врагов социализма, и о Насте, которая была внучкой такого врага — Григория Семеновича. До войны об этом не говорили. Отчим тоже оказался врагом народа, и Настя плакала, когда его арестовали. Все это жило в Иванове дремотно, неосмысляемо. Юлия Семеновна никогда не вспоминала о том, что делала в двадцать девятом году, и Настя жила в семье (теперь мы как брат и сестра), и только отчим был отчужден, потому что увезен куда-то в черной эмке. Мама! Он ничего плохого мне не сделал! Наверно, сделал. Наверно, сделал! Точно сделал! Иначе была непонятна прожитая жизнь. Иванову становилось жутко от этого самоуговаривания. Он старался не видеть перед собою отчима, но видел, видел. И сказал об этом сейчас, после войны, ошеломившей его, неожиданной Варваре. Наверно, и он жил, как колхозники. А старшина мечтал жить как люди. А как живут люди?

Дроботов оживился — даже порозовел ликом: партия не допустит насмешек над советским народом! И оглуплять советский народ салонными стихами тоже не позволит!

Установки накатывались одна за другой. Недели через две — новое постановление Центрального Комитета — о репертуаре драматических театров. И вслед за ним — о кино. Дроботов учил:

— На войне все разболтались, думали, что партия в трудное для государства время ослабит внимание к идеологии. А партия никогда не ослабит внимание к идеологии! И задача пропагандистов — выводить на чистую воду всякие попытки забивать головы советских людей идейно порочными произведениями! Почему у них отрицательные герои выглядят ярче положительных? С этим надо разобраться! Мы должны учить людей, как надо жить и работать. А кто не понимает — с тем разговор короткий!

Иванов цеплялся за слова Дроботова. Надо учить людей жить и работать. Советские люди — замечательные люди! Но, цепляясь за слова Дроботова, пытаясь не видеть Зощенку в озлобленных текстах постановлений, пытаясь не слышать зощенковских интонаций в речах и докладах, Иванов чувствовал, что предает Варвару, которая доверилась ему за то, что он не лжет.

Театр все не возвращался, Иванов хотел, чтобы Варвара вернулась, вернулась одна, без театра, потому что Иванову предстояло выступить с докладом, разоблачающим антисоветские произведения Зощенки и Ахматовой, антисоветский репертуар, антисоветские кинофильмы. Этот доклад ему поручил Дроботов как фронтовику, как коммунисту, как молодому кадру, из которого Дроботов все-таки пытался сделать нужного партии работника.

Дроботов будто потеплел к Иванову по причине непонятной. Как-то вечером он вызвал его и, глядя в окно (всегда смотрел в окно, когда предстоял разговор по личным вопросам), сказал:

— То, что она пьет, ладно… А то, что у нее муж враг народа, тебе известно?.. Погоди, не перебивай, Иван Егорыч, я сам был молодой…

Иванову почему-то сделалось весело. Все, что касалось Варвары, радовало его:

— Да вы и сейчас молодой!

— Не в том суть… А в том суть, что либо, значит, моральный облик, либо — кончай блядки.

Дроботов был так простодушен, что Иванов даже не обиделся.

— Никанор Тимофеевич… Ну нет этого, понимаете?! Нету! Совсем другое — смотрю на нее, слушаю, думаю…

Дроботов пожевал, поверил, сказал, честно глядя глаза в глаза:

— А так еще хуже, Иван Егорыч… Блядки — поблядовал, поблядовал и крыто… А это… Тут — жениться надо, а бывший муж — враг народа… Как быть с анкетой, ты вот что мне скажи? А органы уже тобой интересовались… И выходит, что отчим у тебя — тоже… Ну, отчим — ладно, не отец все-таки… Тем более отец — крупный партийный руководитель… С товарищем Сталиным работал… От отчима я тебя все же отбил бы… А гут ты сам в петлю лезешь… Конечно, артистка она хорошая, ничего не скажешь… А вдруг что-нибудь за ней тянется?

Дроботов встал, подошел, сел рядом:

— Я тебе так скажу… Пока шла война, враги народа не дремали. Органы их, конечно, разоблачат. Ну вдруг дело возникнет? Зачем-то ни ее, ни мамашу твою не арестовали как жен? Зачем? Для какой причины? А потом, Иван Егорыч, доказывай, что ты не верблюд… Я с тобою не как