Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев
И клал на голубую тарелку с голубым же английским рыцарским замком — в указанном порядке тонкие ноздристые блины, небольшие, словно примеренные к заморской тарелочке.
— Но это еще не все! — учил Иван. — Надо их еще свернуть трубочкой, точно, без халтуры — вот так, видишь? И отрезать, как колбасу…
Ах, как он суетился, Иван Егорыч Иванов, перед старинным другом!
— Выпьем, Ваня, — сказал Каблуков, наливая из нарезного графина в тяжелые стопари. (До сего наливал хозяин.) — Выпьем за твою жену…
Сказал негромко, и слезы, как ни старался скрыть, все же показались.
Анна явилась с кухни румяная, с новой горкой блинов, поставила неслышно, сказала:
— А мне, Владимир Алексеевич?
Каблуков налил и ей.
Выпили молча, посидели, трудясь в тарелках.
— Без халтуры! — бодрил хозяин. — Гляди, как надо!
Каблуков вздохнул:
— Ладно, Ваня, я не маленький…
Анна быстренько воткнулась в мужа наивными зелеными глазами. Каблуков заметил это, усмехнулся:
— Жалеть меня не надо…
Не хотел — само сказалось. Уж больно хорошо и уютно было у Ивановых. Интересно — ругаются? Не похоже. Каблуков не хотел думать, что ему не с кем ни ругаться, ни мириться — тянуло на слезы то ли от водки, то ли от того, что вдруг тяжкая тоска навалилась на Каблукова потому, что не ругался он со своей женой и не мирился и жизнь у них была такой, как будто никакой жизни и не было, и только сейчас он почувствовал, что остался один — не тогда, когда схоронил жену, а сейчас, когда грохнулся сам. Только сейчас, у старого школьного приятеля, сидя за его столом и глядя, как его жена старается над блинами. А ведь и его, Каблукова жена, покойница, наверно, умела блины! Конечно умела. Ведь когда-то, давно-давно, и она возилась, чего-то стряпала, даже работу бросила. Алешка родился тогда…
Каблуков подумал о Дерюгиной. Умеет ли она блины? Новая неизвестная жизнь ждала Каблукова, и жизнью этой была Дерюгина. Но если и она, Дерюгина, оставит его на пороге новой жизни? И ведь может оставить! Может! Неужели может? Вообразил маленькую, деловитую, смелую Веронику, спохватился, что даже не дал ей уменьшительного имени. Ходил к ней домой без охраны (ждала, конечно, его охрана, пока выйдет). Воровской была любовь Владимира Алексеевича Каблукова. Тайной, государственной. А может быть, теперь, наконец, будет иначе? Позвать Ивановых на блины! И пусть — Вероника, горячая от блинов, от любви, от счастья!..
— А где ваша дочка? — спросил Каблуков. — Замуж еще не вышла?
— Пока нет…
— А ваш сын? — вставила Анна.
Каблуков посмотрел на нее благодарно:
— Я уже — дедушка… Внучка у меня… Леличка… А как теперь будет — не знаю… Отзовут их, наверно…
— Почему? Сын за отца не ответчик…
— Брось, Ваня… Пусть бы меня добили, а детей не трогали.
— Так ведь вроде он — не злой, — сказал Иванов и погладил себя по бровям. Жест был понятен: теперь все так показывали красивого брюнета, вернее шатена, правящего державой.
— Да, добрый, — улыбнулся Каблуков.
— Я его помню по войне, — искренне подбодрил Иванов, веря, что помнит. — Его солдаты знали… И по обкому. Принимал журналистов в сорок восьмом…
Иванов был и на войне, и в обкоме, но брюнета, вернее шатена, не помнил.
— У него на все один афоризм: логики не ищи, — сказал Каблуков и сам испугался сказанного. — Добрый… (Каблуков усмехнулся про себя.) Добрый… Эх, Саша, Саша! — сказал он Дубчеку, доставленному с избитым запудренным лицом и в новом ненадеванном костюмчике. Эх, Вова, Вова, эх, Леня, Леня…
— Сколько лет Леличке? — участливо спросила Анна. Каблуков тихонько облегченно, рассмеялся:
— Такая забавная… Два годика… И — говорит! Все говорит!
Анна поддержала:
— Хорошо, что девочка будет знать язык с детства…
— Будет, — бодро кивнул Каблуков и вдруг приостановил бодрость, — будет, конечно… Как бы там ни было — будет…
Разговор шел вокруг сути: оставят ли сына в дипломатах, но впрямую никто не говорил, избегали. Иванов все время давил в себе совет: пусть бы Каблуков-младший попросил политического убежища! Интересно. Конечно — не Светлана — но все-таки. Каблуков чувствовал — вот-вот ляпнет старый дружок провокационные слова. Эти мысли сверлили Каблукова. В глубокой глубине души хотелось ему (сам удивлялся крамольному желанию), чтобы Алешка драпанул. Каблуков даже прикидывал — чем сын будет там кормиться. Ну что сделают здесь ему, бывшему Каблукову? Посадить — не посадят, голодом не заморят. Но мысль упиралась в Дерюгину. ей-то перспектива будет отрезана. И хотелось ему, чтобы парень все-таки вернулся. Но если сын вернется— карьера его все равно кончена. Такие мысли утомляли Каблукова.
Анна вышла на кухню.
— Да, — сказал Каблуков, проводив ее взглядом, — потомки нам многое не простят.
— Простят, — успокоил его Иванов.
Каблуков посмотрел на него, улыбнулся горько, даже как-то болезненно.
— Ты, Ваня, знаешь, что такое власть? Не знаешь… Это — потом узнается… (Говорил тихо, должно быть, чтоб Анна не слыхала.) Что ж я не помню, как ты хотел мне различные вопросы задать, пока я был в руководстве… А не задавал… боялся… Да и я тебя сдерживал…
— Нет, Володя… Правда, нет… Дроботов тоже говорил: где ж вы раньше были, хлопцы…
Каблуков посмотрел на Иванова, как бы ища сочувствия:
— Жизнь такая была, Ваня…
— Ладно, Володя, не обижайся. Я тебя все равно люблю.
— И я тебя люблю, — вздохнул, как обрадовался Каблуков. — А про власть ты не понимаешь. И я — не понимал. Оттого и был там (кивнул головою куда-то за дверь, как отмахнулся).
— Жалеешь?
— Да как тебе сказать… Жалею, конечно. Многое мог бы сделать… А впрочем…
Вошла Анна:
— Посекретничали и — хватит! Будем пить чай!
Она сказала это как строгая девчонка несмышленым пацанам.
Каблуков улыбнулся растроганно:
— Хорошо у вас, ребята… Ой, как хорошо…
Когда Каблуков ушел (вызвал такси по телефону), Иванов был пьян. Опьянение замутило его вдруг, едва захлопнулась дверь.
— Что их так тревожат потомки? — покачивался он у зеркала возле вешалки.
— Ложись спать, — сказала Анна.
— Давай я тебе помогу… Зря я у него не спросил про Бровастого… Интересно было бы узнать…
— Еще спросишь.
— Так он — не скажет… Они же свои тайны уносят в могилу.
— Теперь это не его тайна. Пойдем мыть посуду…
128
Иванов лежал на спине.
Анна уснула вмиг, едва добравшись до подушки. Она спала тихо, глубоко, Иванов косился на нее в темноте. Супружеские притязания были неуместны, тихая печаль трезвила, он хотел, чтобы жена спала долго, безмятежно: в последнее время Анна очень уставала, здорова ли? Страсти остались в прошлом, их сменила беспомощная
