Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев
— Твой сын националист, — сказал Баранов.
— Я тебе сказал — кто он… Бетон мой на русских костях стоит, не на еврейских!
— На еврейских тоже, — сказал Павел Кордин.
Лановой не возражал:
— Это вроде как подбавка… Цимес… Без евреев Россия не жила и жить не будет.
— Жила, — поправил Павел Кордин.
— Когда это было! Нет, Павел Михайлович, горя вы наделали много, но вины вашей в том нет…
Они сошлись втроем — три старика, явившиеся сюда разными путями-дорогами, и каждое пересечение этих дорог угрожало гибелью любому из них. Но они обходили страшные пересечения, сами не зная как и ничего не предвидя. Они преодолели жизнь, которая, став их прошлым, утратила опасность и сделалась, наконец, тем, чем была изначально — существованием на земле. Там, в преодоленной жизни, остались страсти, оказавшиеся теперь чужими. А между тем страсти эти были их верою, их надеждой, их любовью. Странная удача охраняла их на пересечениях дорог ото всего на свете и прежде всего друг от друга. Странная удача, своенравная фортуна, которую теперь, когда все пройдено, можно было бы назвать мудростью, ибо они остались живы…
116
Сергей Суровцев нанес визит. Татьяна поняла, что он явился для нее. Если бы он пришел не сейчас, а перед своим отъездом, после бабушкиного юбилея — все было бы иначе. Но он исчез и появился только сейчас.
Нелепое увлечение кузеном вспыхнуло именно в это время. Сережка не должен был уезжать. По крайней мере, он обязан был хотя бы проститься. Татьяна искала причин для оправдания. Она выстраивала свою невиноватость, не подозревая, что само по себе стремление выстраивать невиноватость было следствием вины. А в чем была вина? Она ведь не давала ему никаких оснований винить ее. Наоборот, он сам был виноват в том, что произошло. Но и это была ложь. Потому что ни разу не вспомнив о Сергее Суровцеве, Татьяна вдруг только сейчас, когда он явился, ощутила страх. И чем больше она пыталась убедить себя в том, что виноват он, тем больше ощущала гадливую трусоватую мерзость измены. Она ощущала предательство свое стеснением сердца, голова ною болью, даже низом живота. Как будто это была болезнь, подхваченная по дурости, как будто это была ложь, обретшая физическое выражение.
Зачем он пришел? Сидел бы там на своих полигонах или где там они топают своими сапогами. Сейчас он пьет кофе у отца. Надежда русского милитаризма! Лопоухий суворовец в золотых погонах. Кстати, почему он без погон? Штабс-капитан. Поручик Голицын. И отец, наверно, выпытывает у него военную тайну. Неужели он не понимает, что Сережка пришел для нее? Поздно. Страх саднил Татьяну. Она привалилась на тахту. Тахта привычно колыхнулась на подвернутой ножке. Татьяна ощутила в воображении кузена и заплакала…
Плач не облегчал ее. Она плакала как-то странно — отвлекаясь от плача. Что они там делают, в кабинете? Да-да, пьют кофе! Глупости! Они говорят о ней! А что они говорят? Татьяна встала (тахта со сломанной ножкой снова скрипнула — о Боже мой!).
Пес Тюльпан, белый фокстерьер с черными пятнами и подпалинами, сидел возле дивана и, склонив голову к плечу, смотрел на Татьяну. Глаза его светились понятливым доброжелательством.
— Ну что? — шмыгнула Татьяна.
Пес слегка пристукнул хвостом по полу.
— Ну что? — повторила Татьяна и отвернулась к стене.
Сергей Суровцев сидел в кабинете и — она знала, знала, знала — ждал ее. Почему же она не идет?
— Ну, милитарист, — затевал разговор Иван Егорович, — что нового? Изобрел ли ты уже абсолютное оружие?
— Изобретаю…
— И что же это будет? Нажал кнопку и — конец Пентагону?
— Я думаю, Пентагону конца не будет, — слабо улыбнулся Сергей Суровцев. — Это даже ни к чему… Без Пентагона нам никак…
Иванов рассмеялся:
— Естественно.
Сергей Суровцев покосился на дверь, прислушиваясь. Иванов понял. Он ревновал, стараясь унять ревность. Он воображал Таньку подробно, неприлично и терзал себя тем, что он, отец, не должен воображать ее так. Не должен, но не может иначе. Он менял ей подгузники в ее младенчестве, и уже тогда нелепое воображение мучило его ревностью.
Сергей Суровцев сидел в кресле и курил сигарету.
Сергей Суровцев видел неестественную суетливую вальяжность Ивана Егоровича.
— Ты, кажется, металлург? — нарочито беззаботно спросил Иванов.
— Да…
— Делаешь броню.
— Допустим.
И снова — на дверь.
— А чем ты так озабочен? У тебя неприятности?
Иван Егорович вглядывался в Сережкины глаза, щурясь. Ему доставляло удовольствие то, что парень не подозревает о его ревности. Сергей же Суровцев жалел дядю Ваню, испытывая тревогу молодого превосходства. Он снова посмотрел на дверь, но сопроводил это ответом на вопрос Иванова:
— Обошлось… Солдату врезал…
— Как?! — удивился Иванов, вмиг выйдя из ревности.
— Так вышло. На испытаниях… Да ладно, в общем… Сергей Суровцев не хотел рассказывать.
…Отряд — полтора отделения, — приданный ему для перестановки лабораторного оборудования, состоял из старослужащих, ожидавших демобилизации. Это были крепкие парни, прошедшие службу и знающие себе цену.
— Старшина, — сказал Сергей Суровцев по-штатски (не любил, избегал приказного тона), — постарайтесь переставить станок сегодня же… Будете свободны, попрошу для всех увольнительные…
Солдаты ему нравились. Он не обращал внимания на ленивую развалочку, с которой они ждали распоряжений. Он смотрел в лицо старшины — круглое, с усиками и бачками. Старшина был белокур, как обрамленный куделью.
— А бутылка будет?
Сергей Суровцев даже не заметил — кто спросил. Спрошено было дружелюбно, безбоязненно, привычно. И это веселое дружелюбие почему-то хлестнуло Сергея Суровцева резким оскорблением.
— Старшина, — все так же ровно, будто ничего не произошло, сказал Сергей Суровцев, — три наряда…
И пошел к выходу.
— За что?! — услышал он вслед, но не обернулся.
— Алё! Капитан!..
Сергей Суровцев шел, не оборачиваясь. Ощущение его не было похоже на обиду. Он испытывал беспомощный гнев. Гнев этот был чрезмерным для того, что произошло, и это еще больше бесило Сергея Суровцева. Голова была пуста, он не мог ни о чем думать.
— Алё!
Сергей Суровцев не оборачивался.
И вдруг кто-то схватил его за плечо, дернул. Сергей Суровцев почувствовал, будто сорван погон. Неожиданная ярость сбила дыхание. Он круто повернулся, увидел лицо в лицо злые побелевшие глаза, приоткрытый рот, будто в этих глазах, в этих тяжелых
