Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев
Баранов умолк, закрыл глаза. Павел Кор дин подумал: заснул.
— Павел Михалыч, а почему ты не сидел? — вдруг спросил Баранов.
— Николай Степанович, откуда же я знаю? Не все же сидели…
— Не все, — медленно закивал на подушке Баранов, — не все… Только враги народа… А ты — не враг…
— Так и ты — не враг.
— Тогда не разбирались, это — потом разобрались… Меня Сталин не любил.
— Почему ж он тебя не любил? Говорил он тебе?
— Насмехаешься?.. Я еще ничего… В шарашке кантовался… А другие — сгнили… Да-а-а… Лановой… Вот кого Сталин любил… (усмехнулся слабо, как от отпустившей боли). Писатель… Ты мемуары его читал?
— Нет.
— Из середняцкой семьи… Брешет… Кулак он.
— Нет, он из промышленников. Он из Лановых — контрагентов Коршунова. Веялки собирали…
— Все равно — кулак… Эксплуататор.
Лановой прибыл, как обещал.
Павел Кордин открыл Лановому.
Лановой присмотрелся с порога, узнал.
— Давненько, давненько, — проговорил Лановой и вдруг приобнял. — Давненько, говорю, мы — не того… А?
Прошел в комнату тяжело, косолапо, морщась от запаха стариковской нищеты. Обрюзг, отяжелел. Посмотрел на Баранова угрюмо, не бодря взглядом, сразу определил — не жилец. Сказал одышливо:
— Да, Николай… Плоховат ты… Но — чего не бывает… Кунцево все-таки…
— Кунцево, — хлюпнул Баранов, — врачи там — хоть сейчас — в органы… Анкеты чистые, как…
Лановой сел неудобно: был грузен, тяжел. Перебил, хлопнув по колену:
— В органы их сватать не приходится… Вылечат, авось, Николай…
— Чего тут лечить, Лановой? Тут уже — все… Тут, брат, одна радость — легкие не болят… Выпил бы я, ребята…
— Это ты — зря…
— Не зря… Там у меня в холодильнике лежит заветная… По малости, а? На прощанье…
— Почему же на прощанье, Николай Степанович? — виновато возразил Павел Кордин.
— Вот за что я тебя всегда сторожился, Павел Михайлович, так это — за брехню… Ну зачем ты меня утешаешь? Ты думаешь, мне легче от твоей брехни?.. Поди-ка, не поленись, принеси… Сухарик, что ли, найди, загрызть… Там у меня галеты…
Лановой сидел перед Барановым, пересиливая брезгливость. Такое чувство испытывал он в давние времена (вспомнил — удивился), когда забегал бывало в барак, к умирающему передовику, ударнику, надорвавшемуся или насмерть простуженному на ветру безбрежных строительных площадок, неохватных развороченных котлованов, где люди — одинаковые, как бесчисленные муравьи, в муравьиной одежде, с муравьиными лицами, копошились по-муравьиному, с муравьиной настырностью перетаскивая непосильный груз. Ударник умирал, хлюпая дыханием — тоже, как Баранов. Лановой — здоровый, в теплых бурках, в горячем кожухе, под которым френч с орденом, сидел нетерпеливо, отбывая политическое мероприятие. Сидел, думал, как похоронить, чтобы не нарушать графика. Кладбища у него лежали неподалеку, чтоб не волынить. Речь над ударниками говорил сам — надежнее, чтобы коротко и ясно. Оркестр (на всех стройках были у него оркестры) держал трубы наготове. Похоронный марш и «Интернационал» полагалось переждать ради ударника. Тогда, в те далекие времена завел он ручные часы вместо карманных. Удобно было: как бы невзначай, как бы поправляя рукав, посматривал на стрелки. Пятнадцать минут полагалось на ударника. Капельмейстеры знали это шкурою, страхом: вместо консерваторской палочки — тачку давал в музыкальные пальцы Лановой, когда серчал…
А Баранов хлюпал, как ударник давних лет, и не было у Ланового ни кладбища рядом, ни оркестра, ни надобности в речах. Одно осталось — часы на руке, да не карманный «мозерок» в кожаном круглячке на ремешке, а золотая «сейка» на золотом же браслете. И одно — посматривал он на стрелки так же тайно, как в ушедшие времена. Хотя спешить было уже некуда.
Павел Кордин возился на кухне (чего там возиться?), Лановой изредка хлопал тяжелой ладонью по колену, осматривал пустые обои, должно быть, клеенные самодельно, самодельную полку с книжками, траченный временем рябенький коврик, приколоченный вдоль умирающего. И вдруг заинтересовался — увидел фотографию, узнал Серго, Баранова, Павла Кордина:
— Смотри-ка… Как же ты ее сохранил?
— Люди добрые сохранили, — прохлюпал Баранов.
Лановой встал, присмотрелся:
— Николай, это Саркис! А это кто?
— Холохоленко… Там еще корреспондент какой-то, не помню… Все — там…
Вошел Павел Кордин:
— Я тебе тарелки помыл…
— Выкинул бы — кому они теперь?
Лановой присел:
— Ты бы, Баранов, не налегал — мало ли…
— Ладно… Наливай, Павел Михайлович…
Граненые стаканчики — граммов на сто — Павел Кордин держал в ладони. На тарелке (в другой руке) — стояла «Столичная», обложенная темными квадратными галетами. Лановой огляделся: даже столика у постели не было. Помог Павлу Кордину — взял бутылку, стаканчик, налил дополна, протянул Баранову:
— Может, не надо?
Баранов держал стаканчик жадно. Лановой разлил в остальные:
— Да-а… За что. только мы не пили… И за здравие, и за упокой…
Павел Кордин с галетами присел возле больного.
— Выздоравливай, Николай, — потянулся чокаться Лановой, чокнулся в оба стаканчика, влил в себя водку.
Баранов выпил насильно, но — всю, как пивал в прежние времена. Павел Кордин тоже выпил, роздал по галетине, сам откусил. — Да,— пожевал Лановой, — за все пили — за перекрытие проранов, за первый металл, за первый танк… За победу, за Родину, за Сталина… Много выпили… А вот за Ленина — не пили!
— Время другое было, — хрупал галетиной Баранов.
— Время? Может быть…
— А за что тебя Сталин любил? — спросил Баранов.
— Сталин? — удивился Лановой. — Он никого не любил… Он себя раз в году любил. И то — навряд ли…
— А тебя любил.
— Не любил, Баранов, — мягко поправил Лановой — Совпадал я с ним. Он был упрямый и я — упрямый.
И вдруг снисходительно:
— Тебе что — плохо было?
— Да нет, спасибо, не плохо…
— Сталин… Под Сталиным все ходили в придурках, кто жить хотел… А хочешь, я тебе расскажу, что мне за тебя было?
— Как было?.. Так, вроде бы…
— Вот. Вроде! Вроде Володи… Чудак ты, Баранов! Помните, Павел Михайлович, я приказал не возить больше Баранова?
— Конечно.
Баранов с удивлением посмотрел на Павла Кордина:
— Это в декабре сорок третьего?
— Сталин про тебя со мною говорил.
Баранов оживился, даже взбодрился:
— Как?! Неужели помнил меня?
Лановой, опустив голову, рассказывал как бы с акцентом:
— «Баранова пригрел, Лановой?» Использую, как специалиста, товарищ Сталин. «Какой, — говорит, — из него специалист? Сколько ты врагов народа при себе кормишь?» Я, говорю (поднял голову), Баранова знаю по Югостали. «Ну и что?» — говорит. Хороший товарищ, говорю. «Тогда, — говорит, — переселяйся к своему товарищу, живите вместе».
— Не может быть! — слабо вскрикнул Баранов. — Как же ты выкрутился?
