Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский
Бурочкин встревожился не на шутку. Антабка?! Очевидно, важная деталь.
— Ничего я не терял. Посмотрите, пожалуйста, сами.
— Давайте погляжу. Так, так, так, — Прищемихин внезапно отскочил, вскинул карабин. В грудь Бурочкина уперся штык. — Руки вверх!
— Как?! — попятился Бурочкин. — Что? Это вы — мне?
— А вот так! Разве часовой имеет право отдавать кому-нибудь оружие? В Уставе что сказано?
— Но вы командир отделения. Свой!..
— Ничего не значит. Бывает, свои наших колотят. Не знаете вы обязанностей часового, Бурочкин, утратили бдительность, большую промашку допустили.
— Но вы выманили, обманули!
— А по-вашему, противник дурак? Так только в кино бывает. Противник — вояка злой, коварный. Хитрость применит, а вы будете ушами хлопать?
Товарищи сочувственно вздыхали, расстроенный Бурочкин поплелся в караульное помещение, проклиная вероломного сержанта. Здесь Солёнов в ожидании разводящего с аппетитом жевал булку.
— Привет, Чурочкин. Ты чего как побитый?
Пришлось рассказать. Солёнов, вопреки опасениям, не смеялся.
— Не на меня Прищемихин напоролся. Я б ему дал проверочку! Ноги бы вырвал и спички вставил. Ишь чего выдумал — в армии розыгрыши устраивать! Не на меня гусь налетел!
Бурочкин ругал себя последними словами. Поделом! Нечего разнюниваться на военной службе, да еще на посту. Мало дураку всыпали.
Утром, после порядочной головомойки, Доценко сказал:
— Плохо стараешься, хлопчик. На лопатки себя, на лопатки!
* * *
Стрельбище. Взвод на линии огня. Стреляли из карабинов, Градов корректировал огонь. Перед мишенями в траншее сидели солдаты из старослужащих, после выстрелов над траншеями взвивались красные флажки, отмечали попадания, — в бинокль не всегда засечешь пробоину, расстояние немалое.
Хитрый Прищемихин нарочно раззадорил солдат, сказал, что отделение вызвано на соревнование. Но не уточнил — кем.
— Не беспокойтесь, — сказал Горбач, — Всех соперников победим. Обстреляем.
— Тебе я верю. — Прищемихин явно лукавил, карабин у солдата плясал в руках. Горбач оказался классическим мазилой, не выбил ни одного очка, даже в мишень не попал, однако не смутился:
— Не в форме я сегодня. Глаз засорил. Вообще бью в пределах первого разряда.
— В этом мы только что убедились, — осадил его Градов, раздосадованный скверными показателями. Юрский умело подделался под строгий тон командира:
— Фантаст ты, Горбач, перворазрядный.
Впрочем, и Юрский не блеснул, хотя лейтенант похвалил его.
— Кучно стреляете. Карабин сваливаете вправо, а кучность приличная.
— Снайпер, — поддел Горбач. — Мы ему должность дадим — мины расстреливать. Мы найдем, утащим в безопасное место, а он метров с двухсот ее взорвет. Из кривого ружья.
— Рядовой Горбач, встать! Кру-гом. К воротам. До них как раз двести метров. Там нас подождете, заодно обдумайте свой поступок. Бегом.
Старательно целился Тимашук; Солёнов снизил прицел, пуля ковырнула землю. Солёнов вспыхнул:
— Ружье поломанное дали. Хорошее пожалели.
— Ружья у дедов-сторожей, — поправил Прищемихин. — У тебя карабин. Бьет нормально, я пристреливал. Нечего на зеркало пенять…
— Но-но! Оскорбление?!
Коркин стрелял спокойно, выбил достаточно. А Бурочкин ликовал — поразил мишень всеми девятью пулями.
— Отлично, рядовой Бурочкин! Занимались в секции?
— Нет, я впервые…
— Толково. Задатки есть.
— Братцы, — объявил Солёнов, — Чурочкин у нас — король карабина. Королю салют!
* * *
Отбой. Бурочкин натянул колючее одеяло, уткнулся в подушку. Взгрустнулось. Родители, наверное, смотрят телевизор, а возможно, в гостях. Отец дня не проживет без друзей и маму за собой тащит, мама соглашается, чтобы его не огорчать. Она любит тишину, книги, пасьянс… Если родители дома, мама наверняка читает. А отец ерзает у телевизора либо покручивает транзистор с наушниками, ловит футбольный репортаж. Думалось о домашних с тихой грустью, но глаза не щипало. Притерпелся, привык, только проклятый свет по-прежнему мешает.
Бурочкин повернулся. Тимашук вытянул поверх одеяла сильные руки. На мускулистом плече небрежная татуировка. Неровное полудужье, косые пунктирные лучи. «Нет счастья в жизни».
— Любопытно?!
Бурочкин уловил оттенок недовольства, смутился, словно его застали за чтением чужого письма.
— Извини. Устал на одном боку, повернулся случайно.
Тимашук с силой втянул воздух, дернул хрящеватым вислым носом.
— Все в жизни — случайно.
Он чего-то недоговаривал. Спросить? Но если не хочет рассказывать, зачем лезть в душу? Бурочкин вежливо пожелал соседу спокойной ночи, Тимашук усмехнулся: чудной малый…
Казарма спала. Сладко посапывал Солёнов, чмокал толстыми губами. Этот доброй ночи не пожелает, но с таким легко, а обходительным и добреньким доверять нельзя…
* * *
Теплым весенним вечером случайно (вот он, случай) повстречал Тимашук одноклассника. Год назад Генка неожиданно ушел из школы и поступил на овощную базу. Теперь он стоял в нарядном матовом плаще, модных тупоносых ботинках, насмешливый, независимый.
— Салют, Тольянец! Тыщу лет не виделись. Знакомься, кореш. Жмите, петушки, дорогие корешки.
Тимашук поздоровался с толстым короткошеим парнем и больно придавил палец о массивный перстень Алика. Генка побежал в магазин, Алик распечатал пачку сигарет, чиркнул газовой зажигалкой.
— Крепкие, — Тимашук закашлялся.
— «Филип Моррис» крепкие? Это же классные сигареты! Штатские.
— А бывают военные?
— Лапоть дровяной! Выпущенные в Штатах. Фирма!
Генка издали заорал:
— Чтой-то стало холодать, не пора ли нам поддать?
Пили из горлышка. Генка расшиб бутылку о столб.
— Кашку слопал, чашку об пол!
Он травил смешные анекдоты, хохотал громче всех. Мимоходом заскочил в палатку, принес дешевого вина. Тимашук пить не хотел, спутники настояли.
А потом случилось. На дальней аллее встретили парочку. Генка толкнул парня и гнусно обругал девушку. Парень обозлился, Тимашук стоял ближе, ему и досталась первая плюха.
— Наших бить?!
Суд. Заплаканная девчушка. Гневный бас прокурора. «За нанесение телесных повреждений…» Только в исправительно-трудовой колонии вспомнил Тимашук, что ударил юношу камнем толстый Алик.
Тяжеленько далась тюрьма. Тимашук вернулся хмурым, замкнутым. По деревне ходил не поднимая глаз, безропотно согласился работать дояром. Не нарочно подкинул председатель бабью должность, не хотел насмеяться. Вакансия.
Свобода не облегчила. Тимашук сторонился людей, танцев, шумных молодежных гулянок. Вечера коротал у телевизора, уходил в лес за грибами, ягодами, а совесть точила, как вода камень, Тот парень уже на пятом курсе института, женился, но рукой не владел… Укрытым бы от щемящей боли, да укрытия нет. Забившись поглубже в лес, Тимашук ронял скупые слезы, но они не облегчали.
И вот — повестка райвоенкомата.
* * *
Горбач растирался вафельным полотенцем.
— Все, мальчики, отгуляли. Начинается пиротехника.
— Прекрасно! — обрадовался Юрский. — Давно пора познакомиться с минами, бомбами и катакомбами, где они прячутся. Мерси за информацию, Кудрявый.
— Не скалься. Хлебнем еще горя с боеприпасами. Знаешь, что старослужащие рассказывают?
— Люди шутят, а ты уши развесил.
— Шутят! Погоди, увидишь — затрясешься, как овечий хвост.
— Чего орете? — Солёнов потянулся на койке. — Тебя, Горбач, не на аркане тянули. Не хочешь быть пиротехником — откажись.
— Сам откажись, умник! Я о трудностях предупреждаю.
— Пожалуй, он прав. Мы присягнули и несем полную ответственность за любую
