Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский

ли защищать ее «защитник», не порскнет ли в кусты? Или Бурочкин. Этого деятеля солдатом назвать — язык не повернется. Растяпист, спит на ходу. Пиротехник! Такого к боеприпасам на километр подпускать нельзя — напутает, что-нибудь дернет, стукнет, уронит… Еще золотце — Тимашук. Уголовник, сидел в тюрьме. Угрюмый, недоверчивый тип. Взгляд исподлобья, острый, неуловимый…

Градов убрал инструмент, вымыл руки. Полистал книгу Акимушкина, купленную вчера в городе. Он любил ученого-писателя и ревностно следил за всем, что выходило из-под его пера. Десяток произведений Акимушкина стояли на полке рядком.

Доценко жил по соседству.

— Заходите, товарищ лейтенант. Не по форме одетый я, извиняйте.

В голубом тренировочном костюме старшина выглядел моложе. Передвигался легко, пружинисто, то и дело приглаживал короткие волосы.

— Сидайте. Кушать будете?

— Благодарю. Ужинал.

— Тогда чаю. Я зараз…

Пить не хотелось, но отказать гостеприимному хозяину неудобно. Доценко быстро вскипятил чайник, достал из холодильника сыр, колбасу, проворно накрыл стол, постелив свежую, простенькую скатерть. Старшина бобыль, жена умерла, замужняя дочь в Ленинграде. Но в комнате строгий военный порядок, посуда сверкает чистотой, мебель блестит. Зеленый чайник вспыхивает. Градов недавно обзавелся чайником, нарочно выбрал никелированный, реже чистить.

— Я на минуту. За лампочкой…

— Найдем. Сто ватт подойдет?

Чай густой, духовитый. Градова подмывало поговорить о пополнении: глаз у старшины цепкий, наметанный. Но вдруг подумает, что командир не способен к самостоятельной оценке? Неловко, Доценко училища не кончал.

И все же Градов решился. Прощупывал осторожно, исподволь подбирался к главному, намекнул на свои опасения: народ разный, приглядывать надо. Доценко помешивал ложкой в расписной чашке с неразборчивой надписью.

— Индийский! Пять банок взял. Сушеной полтавской вишней отдает.

— Выдаете желаемое за действительное?

— Эге ж… Родные места. Который год собираюсь съездить на батькивщину, все некогда. А насчет хлопцев… добрые хлопчики, хорошие.

— Все?!

— Эге ж. Конечно, есть артисты, но мы их в нашу веру перекрестим. Душевнее с ними надо.

Вот оно! Градов скрыл разочарование. Не следовало заводить разговор. Стареет Доценко, питает слабость к слабым. Людей, конечно, старшина знает, и они к нему тянутся, но слишком либерален. С солдатами держится запанибрата, а им нужен приказ, требовательность, контроль — вот что сделает гражданских, не привыкших к строгой армейской дисциплине людей, воинами. Требовать нужно, и строго. Не таким должен быть старшина, не таким… Градов досадовал: напрасно ввязался в полемику, старшина — кремень, непробиваем. Не переубедишь, крепко стоит на своем, да и защитники у него мощные! Фронт от звонка до звонка. Золотая Звезда. Попробуй подискутируй с таким…

— Душевнее? Не спорю. Человек человеку друг, товарищ и брат. Моральный кодекс — аксиома взаимоотношений советских людей, это и ребенку ясно. Но согласитесь, Семен Михайлович, армия на особом положении. Друг, брат — правильно… Но и брата и свата, если потребует обстановка, я заставлю выполнить любой приказ. Приказ есть приказ, он всегда выполняется, душевная «человеческая» просьба — значительно реже.

— Зато быстрее доходит до сердца, и сердцу от нее теплее. Приказ будет выполняться с желанием, с энтузиазмом, если вдобавок объяснить его простыми словами. Простое слово быстрее сработает.

— Говорят, на фронте «простые слова» иногда заменяли команду?

— Бывало и такое… Но це — для слабодушных, а доброе слово горы свернет. Но я с вами, командир, согласный — в тяжелой обстановке, если обстоятельства требуют, приказ — и точка! А забоявшемуся — пуля!

Сказано это было веско.

Уходя, Градов взглянул на стеллажи.

— Похоже, книг прибавилось?

— Трошки. Мемуары. Классиков пришлось потеснить. И зря их обидел. Нынче скучно пишут. Все на одну колодку. Но есть и настоящее…

Градов взял книгу наугад. На титульном листе размашистая надпись: «Солдату».

— Маршал?

— Сводили фронтовые стежки. В прошлом году инспектировал. Подарил… Всё маршалы да генералы, старшины книги не пишут, некогда, солдат учить надо.

Градов поставил книгу на место, попрощался. Доценко запер дверь и увидел забытую на столе лампу.

* * *

Бурочкин сидел на скамейке в саду, читал. Увидев старшину, вскочил.

— Извините, пожалуйста, не успел вам честь отдать.

— Ничего, хлопчик, не тревожься. Но в другой раз не зевай.

Доценко сел, с наслаждением вытянул ноги.

— Набегался за день. Старость не радость.

Бурочкин, озадаченный «невоенным» разговором, заметил, что старшина выглядит прекрасно и еще послужит…

— Точно. Медному котелку износу не будет. А как ты живешь, хлопчик? Как несешь службу?

Бурочкин медлил: «Старшина, конечно, осведомлен о происходящем в роте. Ждет, что буду плакаться». Доценко смотрел на солдата с отцовской доброжелательностью.

— Тяжко, хлопчик?

— Трудно. Многое не удается, Я стараюсь, а не получается, товарищ старшина.

— Мы не в служебной обстановке, зачем официально? Як меня кличут, знаешь?

— Конечно! Семен Михайлович.

— Правильно. Так и зови. И заходи вечером, чайком побалуемся. С печеньем. Люблю печенье, бис его задери!

И это кавалер Золотой Звезды! Герой!

Доценко не заметил удивления Бурочкина.

— Тяжко? Мне на передовой горше приходилось. Двух факторов я боялся — гула фрицевских самолетов не переносил. Надрывный, душу выматывает: «вез-зу, вез-зу». Услышу — тикаю. В блиндаж, або ще куда. Однажды в бане мылись. И вдруг «вез-зу, вез-зу». Вскочил я намыленный, невыразимые в руках держу. И — вдоль деревни, вдоль села! А он, окаянный, кэ-эк двухсотку «привез»! Я в пруд сиганул, вынырнул — опять «везет». Пикирует. Я на дно — нырь! И так до пяти разов. А когда фашист улетел, получился конфуз — невыразимые утопли. Что делать? Без штанов по деревне не поскачешь, отбой тревоги, жители повылезали из подвалов, улица полна народу, вот история!

— Как же вы?..

— Солдатская смекалка. На берегу кто-то велосипед бросил. Я его оседлал, разгоняю вокруг пруда, набираю скорость. Сидеть неудобно, но не до того, люди кругом. Разгоняю, разгоняю, круга три дал — и на дорогу, да по прямой, по грязюке по пылюке, до баньки, як та ракета… Хлопцы потом проходу не давали: «На чем ты йихав, Сэмен? Твий самопэр попэр без седла!»

Не, то ще не кинець. Щось я поободрал. Пэче, спасу нет. Подался к фельдшеру, совестно, но болит! Фельдшер серьезный, в очках. «Ранение?» Я рот, как сазан на берегу, разеваю, а слов нет. «Контузия. Под волну угодили. Речь отнялась. Показывайте, что там у вас?..»

Тут, хлопчик, представь, его куда-то вызывают, и приходит дивчина. Медсестра. Брови, очи… И ко мне с бинтом. Я подхватился и — вдоль деревни, вдоль села задний ход…

Бурочкин заливался от смеха. Смеялся и Доценко.

— Вы сказали о двух факторах. А второй?

— Цей — гирше самолетов. Мыш. Как мыша встречу — не человек я. Лихорадка колотит. В землянке потолки бревенчатые, эти копошатся, хвосты свои поганые свешивают. Голые! Брр. Я и теперь… В кухне вчера увидел его — чуть на горячую плиту не вскочил. А ты — «тяжко»! Твое,