Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский
— Разумеется. Но каждый офицер не только командир, он еще и воспитатель. Армия комплектуется не одними передовиками производства, ударниками коммунистического труда, попадаются и проштрафившиеся, запущенные, испорченные люди. Наш долг сделать их солдатами, гражданами, полезными обществу.
— Безусловно. Но все же в пиротехнические подразделения надо брать лучших из лучших. Строжайший отбор! Выбраковка негодных самая крутая, безжалостная.
— Отбирайте, придирайтесь… Интересно, как вы определите, кто подойдет, а кого отсеять? С помощью какой лакмусовой бумаги?
— Есть документы, характеристики…
— Душа человеческая сложна, документом ее не оценишь. Пуд соли, говорят, надо съесть, чтобы узнать человека. А судить по бумагам… Кстати, помнится, у вас есть кто-то с неприятным прошлым?
— К сожалению…
— Н-да… Становитесь педагогом, лейтенант. Воспитывайте.
Солдаты встали. Доценко разгладил усы.
— Колготятся. О будущей службе пытают. Вопросами закидали.
— Это хорошо — вопросы. Хуже, когда их нет. Не терплю всезнаек… Есть такое предложение, товарищи: пойдемте-ка на воздух, на солнышке веселее. Лейтенант! Выводите бойцов на плац.
Полковник неторопливо прохаживался вдоль шеренги. Градов весь напрягся, Доценко бесстрастно грыз сухую травинку.
— Хочу услышать ваше мнение, — начал полковник. — Любой имеет право просить перевод из пиротехнического взвода в другое подразделение. Никто не упрекнет такого товарища, дело нелегкое, не каждому по плечу. Если чувствуете, что не потянуть, говорите сразу. Переведем в другое подразделение, заменим. Повторяю: говорите сейчас, зазорного в этом нет. Кто не считает возможным стать пиротехником — два шага вперед!
Шеренги не шелохнулись. В затылок Бурочкину жарко дышал Горбач, Бычков облизывал обветренные губы. У Тимашука на скулах вспухли, катались желваки.
— Подумайте. Не стесняйтесь, если пиротехника по каким-либо соображениям вас не устраивает. Лучше честно сказать сейчас, потом будет сложнее. Подумайте хорошенько!..
Бурочкин струхнул. Мины, снаряды… Однажды смотрел фильм о пиротехниках, название забылось. Красивый светловолосый капитан, — его играл, кажется, Олег Стриженов, — командовал отрядом. Тонкие, нервные руки музыканта, благородный лоб, крупные капли пота. Мужественное, волевое лицо. Он уверенно ощупывал снаряды, смело обезвреживал фашистские бомбы. Зрители замирали от страха… Отказаться! Немедленно, тотчас! У него для этого все основания. Здоровье слабое, вечные тройки по физкультуре. Бомбы только силачу поднимать… Немедленно отказаться, пусть думают что хотят, пусть презирают, зато не будет постоянного риска, не придется ежиться от липкого страха, подвергаться смертельной опасности. Проситься в танковые войска, в любые другие. Ракетчиком. Почетно и безопасно. Стоять у ракеты, направленной ввысь. Стрелять по воздушным целям. И почет: важный род войск! А здесь? На войне убивают, это естественно, но погибать в мирное время?.. И искалечить может, руки оторвать, глаза выбить. Скорее! Будет поздно. Отказаться, пережить позор, но сохранить здоровье, жизнь. Уйти любой ценой, пусть дорогой… Однако никто не покидает строй. Странно. Одному просить перевода? А ребята? Почему они молчат? Как быть? Не уходить же одному! Стыдно. Вдвоем-втроем легче стерпеть насмешки, презрительные реплики, одному позор не снести. Трудно вообразить, что произойдет, если он захочет перейти в другое подразделение. Товарищи не будут реготать, как ребята в школе, отвернутся с презрением. Жалкий трус, ничтожный эгоист… Никто не пошевельнулся. Зачем лезть вперед? Нет, первым он не сунется, подождет. Впрочем, чего ждать? Сколько можно трусить? Всю жизнь? Почему Виктор Бурочкин должен прятаться за спины других, с какой стати? Разве он лучше их, умнее, способнее? Нет, он просто пуглив как заяц! Трясется за собственную шкуру, приспособленец…
Из строя вышел Солёнов.
— Такая петрушка не по мне. Освободите. По собственному желанию. Имею право отказаться, товарищ полковник. Верно?
Ага! Бурочкин чуть не вскрикнул. Нашелся! Сильный, крепкий, бывалый человек. Шофер. Выходит, Бурочкин не распоследний трусишка, есть и потрусливее. Солёнов! Кто мог подумать? Что ж, пожалуй, теперь можно позаботиться и о себе. Бурочкин поднял руку, но резко опустил. Собственно, зачем уходить? Он же преодолел страх, поборол. Сколько раз страх оказывался победителем, парализовал волю, лишал сил. Липкая пакость! Сколько можно трястись? Хватит бояться, хватит. А раз так — остаться! Остаться, сделаться пиротехником. Это даже хорошо, что предлагают столь необычную профессию, замечательно, есть возможность самопроверки. В другой части сумел бы он себя испытать? Остаться — и будь что будет! Солдаты изломали строй, обступили Солёнова:
— Правильно, Вася. Минерам на «чай» не подают.
— Да, здесь не подкалымишь…
— У него нервы расшатаны, алкоголь — вредная штука…
Солёнов отругивался яростно и зло.
— Ваша фамилия? — сухо спросил командир части.
— Ну, Солёнов… Теперь накажете? Но вы же говорили — кто не желает, пусть заявит. Так?
— Наказывать не собираюсь. Однако хочу уяснить причины, побудившие принять подобное решение. Мотивируйте. Здоровье пошаливает?
— В норме. Штангой балуюсь… Но причина имеется серьезная. Я считал, что в армии используют по специальности, пойду за «баранку». Танк водить, бронетранспортер. А у пиротехников что делать? Бомбы выковыривать? А я шоферить люблю! Направите в танковую часть — поведу танк, посадите на броник — с нашим удовольствием. Но дисквалифицироваться неохота. Такая моя мотивировка, считаю, правильная, законная.
— Ясно, товарищ Солёнов. Но пиротехнические подразделения обеспечиваются спецмашинами. Водителю дело найдется. У него не менее сложная, ответственная и, прямо скажем, опасная работа, чем у других. Обнаруженную бомбу нужно вывезти в безопасное место и…
— Товарищ полковник! — заорал Солёнов. — Понял, понял свою дурость! Глупые слова беру назад, в пиротехники согласен.
— Значит, считаем исчерпанным?
— Есть!
Солёнов лихо повернулся через правое плечо. Градов крякнул, но промолчал, полковник будто не заметил оплошности. Горбач поддал Солёнову коленом.
— Сиделку оттопырил, заявитель! Подбери.
Солёнов широко улыбнулся.
«Хорошо, что я не выскочил, — подумал Бурочкин. — Вот был бы номер! А специальность, пожалуй, стоящая, есть шансы отличиться. Может, когда-нибудь про меня в газетах напишут. Что скажут дома? Любопытно. А в школе наверняка никто не поверит, ни один человек…»
* * *
Суббота. Градов рано вернулся домой. Поужинал, сменил воду в аквариуме, почесал щеку: перегорела настольная лампа. Запасной не оказалось, придется разжиться у Доценко, хотя одалживаться у старшины ох как не хочется!..
Градов достал из ящика инструменты; чинил сломанный грот, думал. За делом хорошо размышлять, руки заняты, голова свободна. Думал, конечно, о солдатах… С такой братней не заскучаешь, сборная солянка, всякого жита по лопате. Один весь на виду, бери голой рукой, с другими поаккуратнее, наколешься. Градов пытался анализировать поступки, высказывания новичков. Жидковато. Время покажет, на что способны. Трое-четверо нормальные ребята, но остальные… Один лохматый пижон Горбач чего стоит! На брюках выведены сентенции на английском. С ошибками… Заплаты нашиты, высший шик. Фирма! Долговязый обормот! Хорош защитник Родины! А будет
