Русский клуб - Владимир Дэс

остались старые. И хотя почти в каждом магазине и даже ларьке можно было рассчитаться долларами, в статье Уголовного кодекса, запрещавшей частный оборот валюты, всё ещё были прописаны конкретные сроки лишения свободы вплоть до расстрела.

Глеба вызвал первый заместитель прокурора области полковник юстиции Видонов и предъявил обвинение в организации преступной группировки, то есть банды, по незаконному обороту валюты в особо крупных размерах. Уголовное дело было реальное, и срок по нему был тоже реальный. Товарищи по бизнесу в таких случаях просто бежали в страны, с которыми не было договора о выдаче преступников. И у Глеба на уровне инстинкта возникло точно такое же желание. Бежать куда угодно: в Арабские Эмираты, в Англию, в Швейцарию.

Но усвоенные с детства жизненные принципы деда Якова останавливали его. Тот учил, что при возникновении проблемы надо шаг делать не назад, а вперёд, навстречу проблеме. Только так её можно преодолеть. Это как в драке: побежал от противника – получи нож в спину. А если смело шагнул врагу навстречу, то его и ошеломишь, и напугаешь, и победишь.

И Глеб с прокурором спорить не стал, бумаги подписал, но, уходя, задал Видонову вопрос:

– Извините, вы же власть?

– Да, власть, – ответил прокурор.

– Значит, вы представляете собой государство?

– Да, так и есть.

– Так почему же вы, провозгласив перестройку, заставили нас всех строить капитализм вместо социализма? Идиоты вроде меня, послушав вас, стали делать это, но по-своему. Потому что как это правильно делать, вы не объяснили и законов не создали. А теперь заводите на нас уголовные дела, причём по старым законам, вместо того, чтобы объяснить, как этот капитализм строить.

Видонов встал, подошёл к окну и подозвал Глеба.

– Видишь столб? – спросил он его.

– Да, – ответил Глеб.

– Так вот, вас всех надо вешать на этих столбах без суда и следствия, как бешеных собак.

– Почему? – удивился Глеб.

– Потому что вы уничтожаете то, за что мы боролись всю жизнь.

От этих слов Глебу стало жутко. В голове что-то щёлкнуло, и он как бы вернулся в детский сад, где его часто ставили в угол. За что, сейчас уже даже не помнил. Но помнил ужас, который охватывал его в углу оттого, что он не понимал, за что его наказали. А теперь взрослый Глеб стоял в кабинете прокурора и опять ничего не понимал.

Он сказал спасибо и поехал к Певцову.

Борис, выслушав Глеба, долго возмущался беспределом прокуратуры и по спецсвязи позвонил областному прокурору. Тот ответил, что он в курсе и уважает Глеба Андреевича, но закон есть закон. К тому же одному из его работников – городскому прокурору – жить негде: он недавно перевёлся из другого региона, а город всё тянет и тянет с выделением ему квартиры.

И положил трубку.

Разговор был по громкой связи, и Глеб всё слышал.

Губернатор развёл руками:

– Глеб, ты слышал? Давай как-то сам. Я же должностное лицо и не могу давить на прокуратуру. Но как друг я тебе помогу, чем смогу. Ты вот слышал, что городскому прокурору негде жить. Дай городу квартиру, и, думаю, всё будет в порядке.

Глеб поблагодарил и поехал к своему товарищу ещё со времён юности – сыну председателя областного суда.

Тот созвонился с отцом, и после часовой беседы Глеб, успокоившись, вернулся к себе в офис. Вызвал начальника строительного управления, который как раз сдавал в Холодном переулке новый многоквартирный жилой дом, и дал ему поручение выделить городу квартиру.

По всем каналам телевидения и радио, во всех газетах хоронили фирму «Русский клуб» и судачили, что её руководитель Варкашин Глеб Андреевич якобы сбежал за границу.

Наступили совсем трудные дни. Гиперинфляция, уголовное дело, слухи, домыслы – Глеб почти не появлялся дома. А главное – и силовики, и бандиты набросились на предприятия «Русского клуба», как шакалы на раненого зверя.

Но Глеб держал удар. Он понимал, что не надо делать никаких резких движений, помня слова деда Якова, что терпение в трудной ситуации равносильно победе.

Каждый день, выбритый и свежий, Глеб проводил встречи с нужными чиновниками, генералами и влиятельными политиками. Два раза съездил в Москву.

Неожиданно к нему приехал Саша Лях и предложил хорошего адвоката. Но разговор начал издалека:

– В мире из всех наций традиционно «любят» русских и евреев. Русские владеют самой большой территорией в мире, где сосредоточены огромные запасы всех видов полезных ископаемых. А евреи владеют самыми мощными в мире инвестиционными фондами, где сосредоточены самые крупные мировые капиталы. Русских считают слишком упёртыми, а евреев слишком умными. А не пора ли нам, «любимым», объединиться для успешного развития человечества?

– Да, я согласен, но не на такой «любви». Такое объединение ни к чему хорошему не приведёт. Тем более современная генетика доказала, что мы все – родственники и произошли от одной Праматери, которая, как и всякая мать, своих детей, то есть всех нас, любила одинаково.

Друг внимательно посмотрел на Глеба, усмехнулся и сказал:

– Понятно. Тогда у тебя, родственник, всё будет нормально. Я тебе дам одного моего московского адвоката, и если ты его заинтересуешь, он подпишет с тобой договор.

Глеб всё сделал так, как рекомендовал ему Саша.

И московский адвокат пообещал, что закон об отмене «валютной» статьи примут побыстрее.

Глеб был очень благодарен Саше за дружеское участие.

И все вроде всё понимали, да и городской прокурор квартиру получил, но уголовное дело двигалось медленно и неотвратимо. Допросы, обыски, и наконец дело было передано в областной суд.

Все враги Глеба – и тайные, и явные – затаив дыхание стали ждать суда. Того, как раздавят этого выскочку из ниоткуда, как уничтожат этот успешный и потому ненавистный всем неудачникам, лентяям и негодяям «Русский клуб».

Но Глеб был настолько спокоен, что многие терялись и от этого ещё больше злились.

Глебу показали передачу по телевидению, в которой мать пятерых детей говорила:

– Ну и что, что платит тысячам людей зарплату? Ну и что, что создал в период повальной безработицы десятки предприятий, финансирует театры, музеи, помогает школам, больницам, детским домам и домам престарелых? Будем лучше голодать и есть картофельные очистки, чем работать на этого буржуя!

И столько ненависти к нему было в этих словах, что Глеб сам себя начинал ненавидеть. Да, он понимал простых людей, воспитанных на принципах всеобщего равенства в стране, где не должно было быть богатых, а только нищие и убогие.

Он понимал, что его ненавидит часть бывшей советской элиты, у которой не получилось быстро устроиться в новой жизни, а у него, парня