Останемся друзьями - Хейзел Хейс

– Не уверена, что стоило, Майя. Что мне дали эти отношения?

– То, в чем ты нуждалась. А потом в один прекрасный день тебе понадобилось нечто другое.

– Я даже не знаю, когда тот день наступил.

– Полагаю, довольно давно, милая, – печально произнесла Майя.

– Мы вообще когда-нибудь были счастливы? Я не драматизирую, я правда не помню.

– Вы были счастливы, – заверила меня Майя. – Да вы были на чертовом седьмом небе! Я своими собственными глазами видела. И то, что сейчас все паршиво, вовсе не отменяет всего хорошего в прошлом. Оно было. Боль – просто неизбежная часть жизни.

– Иногда мне кажется, что у меня ее больше положенного.

– Да, тебе не сказать что очень везет, но проблемы есть у всех. Наверняка и меня в будущем ждет куча дерьма. Даже если мы с Дарреном не разведемся, один из нас заболеет и умрет. Это просто вопрос времени.

– Сегодня твои утешающие речи не очень-то утешают.

Майя рассмеялась.

– Я к тому веду, что единственный способ не чувствовать боли – никогда никого не любить.

– Звучит заманчиво.

В шесть утра Майе пришлось вставать и идти готовить завтрак для малышки, и я рассыпалась в извинениях за то, что осложнила ее день. Разумеется, она заверила меня, что ничего страшного нет, тем не менее, повесив трубку, я заказала ей букет цветов в качестве извинения. Затем пошла в магазин за коробками, поскольку поняла, что настало время собрать вещи Тео.

Я позвонила по видеосвязи маме, и мы общались часов восемь. Она занималась своими делами – убирала, разговаривала по телефону и готовила ужин, – в то время как я сортировала наши коллекции пластинок и дивиди, запихивала вещи Тео в пакеты, складывала книги в коробки и выставляла все рамки с нашими фотографиями у стены. Я прошерстила нашу «Коробку памяти» – оставшийся от пятилетних отношений мусор, который я собирала с самого начала. В ней лежали сотни фотографий, почтовых открыток и использованных билетов, но худшая часть – поздравительные открытки, подписанные его почерком, с заверениями в вечной любви и верности, а также с глупыми шутками, понятными только нам одним. Мама советовала это все разорвать, но у меня рука не поднялась. Тогда мне стало себя жаль… Нечестно! Почему я одна все это разгребаю? А ему можно просто съехать и начать жизнь с чистого листа? Ему не придется разбирать все эти вещи, как мне сейчас, или даже на них смотреть! Я все больше погружалась в пучину скорби, когда в моем восхитительно темном сознании родилась блестящая мысль.

Я достала ящик, набитый его документами – банковскими выписками, налоговыми отчетами, письмами, касающимися акций, там даже было его свидетельство о рождении, – и высыпала все в огромную коробку. Сверху этих бумажек, которые однажды ему обязательно понадобятся, я скинула содержимое нашей «Коробки памяти» и кучу забавных мягких игрушек, которые мы привозили из зоопарков со всего мира. Для верности я добавила туда его коллекцию имперских штурмовиков из «Звездных войн». Затем подняла ящик, хорошенько его потрясла, поставила обратно на пол и запечатала. Вот так, подумала я, если он захочет достать нечто важное для себя, ему придется сперва разгрести нечто важное для меня. Получившееся я назвала «Коробкой рока». Майя предложила еще обсыпать всю одежду Тео блестками, но я сочла это излишним.

Я официально перешла от печали к злости – гораздо более продуктивной стадии принятия.

Я не ответила на письмо, которое Тео не писал, и не подняла тему сообщений, не предназначенных для моих глаз. Всю следующую неделю я писала, занималась йогой, встречалась с друзьями и украшала квартиру. Затем, почувствовав себя готовой, я ему позвонила и сообщила, что упаковала его вещи и была бы признательна, если бы он приехал и забрал их как можно скорее. Казалось, мой деловой тон сбил его с толку. Вот и хорошо. Однако больше всего мне понравилось его предложение заехать за вещами на такси: Тео был искренне озадачен, когда я сказала, что он прожил со мной довольно долго и за это время успел накопить гору скарба, поэтому придется нанять фургон. Бедолага испустил долгий, излишне громкий вздох, давая понять, насколько ему это неудобно. Я представила, как он стоит с телефоном в одной руке, потирая лоб другой, недовольно морщась, и в тот миг испытала радость оттого, что избавилась от него и его дурацкой, вечно напряженной физиономии.

Теперь он стоит в коридоре и оглядывает спальню, оценивая новое оформление и количество коробок, громоздившихся от пола до потолка.

– Как много…

– Я предупреждала, – кричу я с кухни.

Когда я лезу в шкафчик за кружками, он вновь подает голос:

– Спасибо, что все упаковала.

Он поворачивается ко мне с щенячьим взглядом, полным вины, и на миг вновь становится моим прежним родным Тео.

– Пожалуйста, – отвечаю.

Он заходит в спальню, когда я отвлекаюсь на чашку – заливаю чайный пакетик кипятком. Затем я поднимаю голову, смотрю на то место, где он стоял, и вспоминаю вечер его ухода. Перед тем, как он пересек порог, я кинулась ему на шею, и мы стояли там, обнимаясь, казалось, одновременно слишком долго и недостаточно долго. Я попыталась, прямо на том самом месте, запечатлеть в памяти ощущения от прикосновения к нему: вес рук, их точное давление на моем теле, глубину впадины на его груди, где покоилась моя голова, как моя правая тазовая косточка прижималась к его левой, и как мои лопатки сложились, когда он притянул меня ближе. Наконец он отступил. Я, однако, не двинулась с места. Он меня поцеловал. Сказал, что любит. А затем ушел.

Образовалась тишина. Больше, чем тишина: вакуум. Из комнаты будто высосали весь воздух, и я стояла в пустоте столь плотной, что, казалось, от давления вот-вот лопнет череп. Дверь подалась вперед, затем вернулась на место; я едва не упала, поворачиваясь к кухне и делая шаг на словно бесплотный пол. Не успела я проверить, на месте ли он, как меня скрутила судорога; пришлось ухватиться за дверной косяк. Я согнулась в приступе тошноты, однако меня не вырвало. Весь день до этого я ничего не ела. Затем я опустилась на пол и легла лицом вниз, прижавшись щекой к прохладному паркету; откуда-то издалека раздался свист.

Не знаю, сколько я так пролежала. Внезапно я вспомнила тест на беременность, который сделала тем утром: вспомнила, как в крошечном квадратике постепенно появился синий крестик. Я прокручивала воспоминание в голове раз за разом и наконец отбросила в сторону. «Не могу сейчас об этом думать. Подумаю об этом завтра», –