Останемся друзьями - Хейзел Хейс
«Нужно что-нибудь съесть. Нужно позвонить маме. Что я ей скажу? И откуда этот дурацкий свист?»
Он исходил от меня. Я втягивала воздух через, казалось, крошечное отверстие в горле, и мои долгие, затрудненные вдохи производили звук, похожий на скрежет ногтей по стеклу. Вероятно, я потеряла бы сознание, если бы желудок не заурчал так громко, что напугал меня. Я велела себе подняться с пола. Вслух велела. Затем встала, вцепившись в дверной косяк, и в конце концов добралась до кухни, пошатываясь, как ничего не соображающий младенец. Мне удалось проглотить кусок остывшего тоста, затем я доползла до кровати, рухнула лицом вниз и завыла. Никогда прежде я так не плакала. Из груди вырывались гортанные, животные рыдания, и я их не сдерживала.
Наутро я отправилась в офис на совещание редакции. Мне пришлось отлучиться несколько раз в туалет, чтобы опорожнить желудок, затем я возвращалась к работе. На следующий день я подстриглась и сходила на почту и в банк. Я отдавала себе отчет в том, что у меня шоковое состояние. Но решила переделать как можно больше дел, пока могу. Мне словно всадили нож в спину и в любой момент могли вытащить, и тогда начнет хлестать кровь, вынуждая меня заняться раной. Ну а пока я продолжала заниматься делами – с ножом в спине и прочим.
Третий день стал поворотным. Я прямо почувствовала, что теряю самообладание. Люди постоянно описывают, как разбиваются сердца, а вот интересно, многие ли чувствовали, как разбивается мозг. Весьма странное ощущение.
Я собрала сумку и взяла такси до аэропорта, где подошла к стойке регистрации и попросила билет на ближайший рейс в Дублин. На мне были очки и головной платок – само воплощение заезженного клише.
К концу полета я пребывала на грани. Я знала, что долго не протяну, поэтому часовое ожидание на паспортном контроле было тем еще гребаным весельем. Когда я вышла в зону встречающих и увидела маму, мне потребовалось напрячь все истощившиеся запасы сил, чтобы не рухнуть в ее объятия и не расклеиться окончательно. Когда она подошла, я выставила перед собой руку и посмотрела на нее взглядом, который, как я надеялась, говорил: «Я тебя ужасно люблю, но, прошу, пока никаких нежностей». Она взяла мою сумку и в полном молчании повела меня к машине.
В Дублине я пробыла неделю: сутками валялась на диване, в то время как мама сидела в соседнем кресле. Мы без конца обсуждали наше с Тео расставание и будущее. Я отказывалась просто ждать и неустанно строила домыслы о каждом отдельном аспекте расставания: почему он ушел, вернется ли, встречается ли он с кем-то, сможем ли мы остаться друзьями. Мама поддакивала мне и плакала вместе со мной, но, самое главное, именно благодаря ей я не позвонила Тео.
Я не могла есть. Меня мучил голод, однако сам процесс проглатывания пищи вызывал рвотные позывы. Мама кормила меня крошечными порциями: кусочками колбасы на розовой пластиковой тарелке моей маленькой племянницы, бутербродами, разрезанными на четыре части – мы договорились, что она съест одну половину, если я съем другую. Я вновь стала ребенком. Она даже клала мне в чай сахар, от которого я отказалась много лет назад, лишь бы впихнуть в мой организм необходимые калории.
Телефонные звонки сделаны. Члены семьи уведомлены. Соболезнования принесены. Расставание – как смерть без похорон.
На ночь я принимала снотворное, которое еще прошлой зимой прописали маме после удаления почки. Помню тот вечер, когда она мне позвонила, чтобы сообщить о болезни. Я стояла в отделе замороженных продуктов супермаркета с пакетом гороха в одной руке и телефоном в другой. Она долго тараторила о больницах, позитивном мышлении и своих переживаниях о том, будет ли она в состоянии приготовить рождественский ужин, но я услышала лишь «опухоль» и «злокачественная».
– Речь о слове на букву «Р»? – спросила я.
– А? – не поняла она.
– Знак зодиака еще такой есть, – уточнила я.
– А-а, – протянула он. – Да, милая. Речь об этом.
После разговора я еще долго стояла в проходе, пока рука не онемела. Затем положила пачку замороженного горошка обратно в морозилку, поставила корзину с продуктами на пол и вместо них взяла на ужин бутылку вина.
Операция прошла успешно, тем не менее по здоровью мамы она ударила сильнее, чем мы ожидали. Вскоре мама вышла на пенсию, передав своей младшей сестре управление бизнесом по дизайну интерьеров, который она открыла после ухода моего отца. Она не планировала бросать дела так рано (ей было всего пятьдесят восемь, а из-за череды неудачных романов она часто шутила, что выйдет замуж за свою фирму), однако проблемы со здоровьем ее основательно подкосили.
Мои сестра с братом были с ней во время операции, но вскоре им пришлось вернуться к семьям и работе, а поскольку писать можно где угодно, я решила поехать домой на месяцок и поухаживать за мамой. Таким образом я заранее расплатилась с ней за ту поддержку, которую она оказывала теперь мне.
Вероятно, не следовало принимать таблетки – хотя бы потому, что у них истек срок годности, – но сон все никак не шел, а я изнывала от усталости. Стоило закрыть глаза, как на меня обрушивался шквал воспоминаний, которые хлестали череп изнутри. Они заявлялись без приглашения – хорошие и плохие, важные и обыденные, – и среди обломков я различала кусочки жизни, которая у меня могла быть. Если бы я поступила иначе. Если бы только иначе выразилась. Я проигрывала в голове каждый сценарий, каждое «вот если бы» сотни раз, и так и не нашла идеальный вариант. Его просто-напросто не существовало. Каждое утро, находясь где-то между сном и явью, когда расплывчатые воспоминания о произошедшем становились четче, я вновь принималась оплакивать утраченное.
Одной ночью меня охватили эмоции столь мощные, что они вылились в настоящую физическую боль. Я лежала в постели, прижав руки к груди в некой безотчетной попытке схватить собственное сердце и удержать – я была уверена, что оно буквально разрывается на части. Разум казался таким же разбитым. От него отлетали кусочки, и
