Останемся друзьями - Хейзел Хейс
– Причем, – не останавливалась я, – его поведение не такое и ужасное, ну, по большому счету. Просто все навалилось в кучу. И я устала. Устала от необходимости быть жесткой, устала от сраной необходимости постоянно быть настороже и не доверять людям. Да, я понимаю, что дело вообще не в том парне. Дело в совсем другом парне, который так долго ужасно со мной обращался, что я буквально потеряла волю к жизни. И, вероятно, дело также в моем отце. Но ничего из этого тебе слышать не стоит, тем более сейчас.
– Господи, только послушай меня! – не унималась я. – Сижу тут и плачусь тебе в жилетку, как идиотка. А ведь сегодня Рождество. Нам следует веселиться. Лучше вернись в паб, я подойду через минуту. Немного перепила, а вообще-то все в порядке. Иди, я справлюсь.
Тео мгновение разглядывал мое лицо, затем кивнул и поднялся на ноги. Скрестил руки на груди и, прищурившись, уставился на снег, будто что-то обдумывая.
Вот и все, взяла и все испоганила до основания.
– Просто чтобы внести ясность, – сказал он наконец, – так у тебя нет парня?
Пабы девять, десять и одиннадцать несколько смазались в памяти. Наверстав упущенное в «О'Ниллз», в следующем месте я выпила два напитка, однако Тео настоял, чтобы я немного отошла от правил и взяла по пинте воды в других двух барах – меня умилило, с какой преданностью он заботится о моем здоровье. В десятом пабе определенно пели караоке. Мы с Гэри зажигательно исполнили «Fairytale of New York», единственную песню в мире, которая становится только лучше, если петь ее в стельку пьяными. Ко всеобщему удивлению, Гэри превосходно удалось изобразить Шейна Макгоуэна, и, хотя моя Кирсти Макколл оставляла желать лучшего, на финальном припеве все до единого слушатели пустили слезу. Когда музыка смолкла, паб продолжил представление: поднялись ряды людей, которые закинули руки друг другу на плечи, принялись слегка раскачиваться из стороны в сторону и, подняв бокалы и голоса, повторили припев в последний раз, достигнув наивысшей громкости на строчках о парнях из хора в полицейском участке Нью-Йорка и с особым смаком пропели заключительную фразу: «В честь Рождества».
– Не пойму я, – сказал Тео по пути к предпоследнему пабу. Мы остановились у входа в переулок, где Гэри проводил тактическое опорожнение желудка.
– Все норм, приятель? – окликнула его я.
– Норм, – крикнул Гэри из глубины переулка.
– Не поймешь чего? – спросила я у Тео.
– Почему ирландцы обожают эту песню, – объяснил тот. – Она же такая грустная.
– Она не грустная! – отозвался Гэри.
– Она не грустная, – эхом подхватила я.
Тео насмешливо фыркнул.
– Он сидит в тюрьме! В канун Рождества! И его бросила девушка. Которая теперь его ненавидит!
– Она его не ненавидит. Они просто… страстные натуры.
– Ага, они страс… – Слова Гэри оборвал очередной приступ рвоты.
– Ты побереги себя, Гэри! – крикнула я, затем опять повернулась к Тео. – Наверное, она нам нравится, потому что это не сказка. У нее горьковато-сладкий привкус. И она реалистичная.
Тео задумался.
– Ну, не знаю, – ответил он наконец. – Может, я просто люблю хэппи-энды. – На его губах расплылась улыбка и что-то в ней заставило мое сердце биться чуть быстрее.
– Хэппи-энды для слабаков! – объявил появившийся из проулка Гэри, вытирая рот тыльной стороной ладони и портя совершенно очаровательный момент. – Ну пшли уже, а? Жопу себе отморозил.
Ему отдала шерстяной свитер одна из овечек – милая дама из отдела кадров, которая не выдержала испытаний и отчалила домой после «О'Ниллз», – но он по-прежнему гордо щеголял в подгузнике и с голыми цыплячьими ножками.
Мы последовали за ним до самого «Стагс хэд», где наши ряды поредели более чем наполовину: как выяснилось, метеорологи предупредили о резком ухудшении погоды. Все, в ком сохранилась хоть капля здравого смысла, поспешили домой, но Киара и слышать ничего не желала. К тому времени она распустила волосы – борода и корона, естественно, остались на месте – и дала себе волю: взобралась на табурет и произнесла свою версию речи Святого Криспина[37], щедро сдобренную ругательствами и икотой. Она назвала ушедших «отступниками», «дезертирами» и «шайкой мерзавцев», после чего похвалила «выжившее войско» и под конец пообещала «рождественскую премию» в сто евро последнему стоящему на ногах. Отчаянный шаг, ничего не скажешь, но он принес плоды: самые стойкие члены команды возликовали сиплыми голосами, затем направились к бару, опрокинули свои одиннадцатые напитки за вечер и решительно поползли к двенадцатому и последнему пабу. По крайней мере, так они думали.
Несмотря на прогноз погоды, «Дэйм таверн» был забит до отказа, мы даже не смогли протиснуться внутрь. Однако нас так просто не проймешь, наш бесстрашный лидер взяла всем шоты и вынесла их на подносе наружу.
– Своих не бросаем! – заявила она, раздавая выпивку.
На счет «три» мы одновременно опрокинули в себя стопки.
– «Копперс»! – взревела Киара внезапно, поднимая над головой воображаемый меч.
В «Копперс» идти никто не хотел, тем не менее все пошли – не из-за обещанной премии, а из страха прослыть отступниками. Спускаясь по липким ступенькам, я услышала первые аккорды «Maniac 2000», доносящиеся из зловонной ямы внизу, и внезапно пожалела о всех решениях сегодняшнего дня, которые привели меня к этому моменту.
Полчища медсестер, разодетых в пух и прах, боролись за местечко на плотно набитом танцполе, в то время как дюжие мужички в клетчатых рубашках с короткими рукавами пялили на них остекленевшие зенки, разинув рты. Ди-джей, взмыленный парень средних лет в выцветшей футболке с «Led Zeppelin», подошел к микрофону и объявил, что следующая песня посвящается «четырем гарди[38] из графства Литрим», и из глубины зала раздался рев группы мужчин – предположительно, упомянутой четверки.
– Что… что это за место? – прокричал Тео сквозь шум и гам, и я вдруг осознала, что мы с ним поменялись ролями: теперь не я нуждалась в опеке.
– Это, – крикнула я в ответ, – пристанище злодеев и всякого сброда.
Он улыбнулся, наверняка узнав цитату из «Звездных войн».
– Не касайся стен, – добавила я, и его улыбка испарилась. Он оглядел стены, которые словно потели и тем самым создавали впечатление, будто ты находишься
