Чужой бумеранг - Татьяна Холодцова
– По поводу двойки положено ходить с дневником. И в школьной форме. – как же она его раздражала… Она притащилась в самый неподходящий момент…
– Ой, ну что вы как заведенный, – девчонка фыркнула и сделала несколько шагов по кабинету, поглаживая пальцами корешки книг на полке. – Дневник я забыла. А форма – она для серости. Я не люблю быть серой.
– Сформулируй суть проблемы, Ляшина. У меня мало времени.
– Суть проблемы, – передразнила она, подойдя к его столу и усаживаясь на край, демонстративно игнорируя стул для посетителей, – в том, что у меня двойка по контрольной. А папа… ну, вы же знаете моего папу… он очень расстроится. Ведь вы ходили к нам домой, – она понизила голос, – вы же были моим… репетитором… и вдруг – двойка. – она указательным пальцем покатала по столу карандаш.
– Есть простое решение: открыть учебник и выучить, наконец, причины и основные события Первой мировой войны. Особенно, кто с кем воевал и почему.
Она засмеялась, но смех был фальшивым, натянутым.
– Скучно. Я предлагаю другое решение. Вы исправляете мне оценку. А я… – она выдержала паузу, глядя на него с вызовом, – я могу быть очень благодарной.
Он смотрел на нее с отвращением и легким недоумением – так, словно она только что предложила ему съесть жабу.
Кир закрыл глаза на секунду, морщась, будто от физической тошноты. Сегодняшний день и без того был выжженным изнутри, всё сегодня давалось с трудом, а тут это бесконечное, тупое, пошлое кино. Когда он снова открыл глаза, в них была всё та же холодность, но уже смешанная с презрением к ее предложению:
– Марина, – его голос был плоским, без единой эмоции, лишь смертельная усталость. – Сохрани свою «благодарность» для кого-нибудь другого. Меня твои намеки не просто не интересуют, они вызывают отвращение. Просто исчезни с моих глаз. Двойка – это единственная адекватная оценка твоему знанию и, как выяснилось, поведению тоже. Выйди.
Он снова развернулся к окну и замолчал, всем видом показывая, что разговор окончен. Его молчаливое презрение и явное отвращение, обожгли ее гораздо сильнее, чем это сделал бы крик. Он просто вычеркнул ее из своего пространства, как что-то незначительное и надоедливое. На ее идеально подведенных глазах выступили слезы ярости и унижения. Она спрыгнула со стола, лицо исказила гримаса злобы.
– Вы что, совсем обалдели? Я вам… я предлагаю вам… а вы!..
– А я… – перебил он ее, в голосе впервые зазвучала сталь. Он развернулся к ней и сделал шаг вперед. Его высокий рост, его внезапно нахлынувшая ярость заставили ее инстинктивно отступить. – Я вижу перед собой испорченную, невоспитанную девицу, которая решила, что папины деньги и ее наглость дают ей право на всё. Ты ошиблась. Со мной это не работает. Твоя двойка останется двойкой. О твоем поведении будет доложено директору. А теперь выйди из моего кабинета.
Он указал на дверь. Марина стояла, трясясь от бешенства. Вся ее жизнь была чередой легких побед. Игрушки, платья, поездки, мальчики – всё падало к ее ногам по первому требованию. А этот… этот учитель-сноб, этот красивый манекен посмел ее оттолкнуть? Посмел унизить? Посмел назвать девицей?
– Хорошо, – прошипела она, и ее голос стал тихим, зловещим. – Хорошо, Кирилл Александрович. Вы пожалеете! Вы очень сильно пожалеете!
– Это угроза? – он усмехнулся.
– Нет. Это прогноз. Вы думаете, вы такой весь из себя неприступный? Такой умный и красивый? – ее голос сорвался на крик, – Да ты просто никто! Никто! И я тебя уничтожу! Я сделаю так, что ты будешь ползать передо мной на коленях и умолять о пощаде!
– Ты закончила свой спектакль? Или мне вызвать охрану, а может, лучше твоего отца, чтобы он забрал свою неадекватную дочь?
Это было последней каплей. Фраза «забрал свою неадекватную дочь» прозвучала для нее как приговор. Она резко развернулась и выбежала из кабинета, громко хлопнув дверью.
Кир остался один. Он подошел к раковине, плеснул воды на лицо. «Идиотка, – подумал он. — Корчит из себя черт знает что… Как же достали эти малолетки, лезут со своими слюнями, на шею вешаются… Очередная истерика избалованного ребенка, который не получил, что желал…»
Что-то остро кольнуло в груди. Инстинкт шептал ему, что только что произошло что-то непоправимое, но он не придал этому значения.
…Кир продолжал в задумчивости смотреть на лужу. «Может именно тогда она решила отомстить? Именно тогда в ее глупой, пустой голове родился этот абсурдный план? Но от кого-то же она залетела. Интересно, от кого? Получается, что зря я не придал значения голосу инстинкта тогда…»
Кирилл нашел дверь директора, постучал.
– Войдите, – скрипнул голос из кабинета.
Кир переступил порог.
Кабинет директора однозначно был отражением всей школы.
Тусклый свет, проникающий сквозь небрежно задернутые полупрозрачные бордовые занавески, выхватывал зависшую в неподвижном воздухе пыль. Открытая покосившаяся форточка не могла впустить в помещение достаточно воздуха, чтобы побороть запахи застарелого дешевого табака и приторного одеколона.
Те же двухцветные стены. Вдоль них – допотопные шкафы с застекленными дверцами, за которыми виднелись корешки книг и свернутые в рулоны карты. На стенах – блеклые портреты писателей и ученых соседствовали с выцветшими вымпелами, грамотами с потрепанными углами, да фотографиями каких-то людей, вероятно, имевших отношение к школе или бывших в свое время ее гордостью.
Хозяин кабинета, вытянув тощую шею из мешковатого пиджака, близоруко щурился на вошедшего…
Возраст директора с первого взгляда определить было невозможно. Ему могло быть как сорок пять, так и шестьдесят пять лет. Длинное, худое лицо землистого цвета с проступающими сосудами на щеках и остром сморщенном носу. Тонкие, почти невидимые губы сейчас были подернуты в напряжении и обнажали желтоватые от постоянного курения зубы. И без того маленькие глазки сильно сощурены за массивными очками… Редкие волосы сероватого цвета тщательно зачесаны от уха до уха так, чтобы прикрыть уже уверенно сформировавшуюся лысину.
– Здравствуйте! Я Калашников. Кирилл Александрович Калашников, ваш новый учитель истории, – представился Кир и подошел ближе к столу.
Не по-мужски тонкими длинными пальцами директор поправил очки, подняв их с кончика носа:
– О-о-о! Здор-о́-о-о-во! Спицын Александр Степанович, можно просто Сан Степаныч. – Представился директор и, перегибаясь через пирамиды бумаг и папок, загромоздивших стол, протянул Киру тонкую холодную руку. – Я тебя позже ждал. Андрей Юрьевич звонил мне, предупреждал. Ты мне просто, ну как подарок! – хохотнул Сан Степаныч, – нам историк позарез нужен, – он постучал ребром ладони по жилистой шее, – с прошлого года все по очереди ведем… там, конечно, всё… – он поморщился и потряс рукой, давая понять, что история с историей плачевная, – слушай, а с английским у тебя как? М? – с надеждой спросил директор.
– Свободно говорю, – Кир пожал плечами, – испанский свободно, французский немного…
– Да т-ы-ы-ы ж мой дорогой, ты же не просто подарок – ты джекпот! Флэш рояль! Поможешь нашей англичанке? А? На полставочки? – он весело подмигнул Киру, – А может, еще кружок будешь вести? А может…
– Погодите… погодите немного, давайте я сначала… дух переведу… от увиденного, – он обвел рукой, показывая на обстановку вокруг, – успеете еще нагрузить меня, – и пробурчал себе под нос, – всё равно заняться здесь больше нечем.
– Ну, хорошо-хорошо, – быстро согласился директор, понимая, что Кир уже никуда от него не денется. Раз такой фрукт сюда свалился, значит, что-то его заставило, и это «что-то» довольно серьезное. – Андрей мне сказал, что ты сюда на год минимум. Это отлично! Ты не переживай, с жильем, конечно, поможем… Жить будешь в доме моей тещи. Денег не надо, плати только за свет да дров купи. Я
