Чужой бумеранг - Татьяна Холодцова
На этажерке из слоновой кости возвышалась горка румяных тостов, соседствуя с тяжелым серебряным блюдом, полным тончайших ломтиков «прошутто Сан-Даниэле» и сыра с благородной плесенью. Рядом ждала своего часа корзинка с воздушными круассанами в окружении россыпи крошечных хрустальных вазочек с джемами.
В больших, массивных вазах из муранского стекла в солнечных лучах искрились каплями воды ягоды клубники, малины и черешни. Антикварное серебро холодно поблескивало рядом с запотевшими графинами со свежевыжатыми соками. Посреди стола возвышалась огромная вычурная композиция из белых пионов, источающих сладковатый аромат. Казалось, еще мгновение – и в дверях появится ливрейный лакей.
В столовой находились трое Ляшиных.
Николь с безупречным макияжем грациозно восседала в розовом шелковом пеньюаре, расшитом жемчугом. Марина в белом махровом халате и с намотанным на голове полотенцем небрежно развалилась на стуле. Геннадий в шелковом халате, накинутом на белоснежную рубашку, расстегнутую на волосатой груди, грузно навалился локтями на стол. Перед Ляшиным стояли тяжелый хрустальный графин с виски и наполовину пустой стакан.
В воздухе висело мрачное молчание, нарушаемое лишь тихим звучанием классической музыки, как и положено в «аристократических» домах, да нервным звяканьем серебряной ложечки Николь о край тончайшей фарфоровой чашки.
Никто не притронулся к еде. Лишь Марина лениво ложкой ковыряла голубику в тарелке с овсянкой. Вся прислуга была выслана из дома – никто не должен был услышать того, что происходило в столовой.
– Значит так, – резко прервал тишину Ляшин. Его голос был хриплым от ярости. Он повел головой, словно у него затекла шея, – я принял решение. Завтра ты улетаешь в Швейцарию. – Он резко выпил виски и сразу налил себе еще.
– П-а-а-па! – капризно заныла Марина, размазывая ложкой голубику по белоснежной французской скатерти ручной работы. – Я не по-е-е-е-ду! Ты должен заставить Кирилла на мне жениться! Он же…
– Ты что, дура малолетняя, думаешь, я реально поверю, что этот учитель на тебя позарился?! – взревел Ляшин, его лицо побагровело, вены на шее вздулись. – Да он пальцем щелкнет – бабы табунами в его койку побегут! На хер ему сдалась ТЫ?
– Дорог-о-о-о-й, – томно протянула Николь, ее голос звучал фальшиво даже для нее самой, – ты неправ…
Ляшин вскочил и с грохотом отшвырнул стул. Тот с треском врезался в стену, чудом не разбив антикварное зеркало в тяжелой позолоченной раме.
– Я не прав?! Я?! – заорал он, брызжа слюной. – А может, это ты не права?! Это ты не научила свою дочь ноги правильно раздвигать! Уж ты-то на этом собаку съела! Не так ли… дорог-а-а-а-я?! – последнее слово он произнес, пародируя тон Николь.
Николь картинно прижала пальцы к вискам, далеко оттопырив мизинцы и закрыв глаза:
– Дорогой, ну что за тон? – процедила она сквозь зубы, но еще не теряя томности в голосе.
Ляшин зло и громко расхохотался.
– Тон ей не нравится! – он скривил губы в презрительной усмешке. – А что, Валя Тырова из Пензы… тупая безголосая певичка провинциального ресторана… давно ли стала такой из себя леди? А?!
– Прекрати сейчас же! – в голосе Николь зазвенела сталь. – Иначе мы с дочерью вынуждены будем…
– Что-о-о?! – перебил ее Ляшин. – Что вы вынуждены будете?! Это я теперь вынужден ваше дерьмо разгребать! Одна только по бутикам шляется, да Prosecco по утрам сосет, другая шлюхается по углам! Ты хоть в курсе, от кого твоя дочь несовершеннолетняя залетела?!
– Она не только моя дочь! – истерично взвизгнула Николь, вскакивая со стула, теряя томность и жеманность речи, – И ты, как отец, обязан…
– Я?! – взревел Ляшин. – Я обязан?! – Он махнул рукой, опрокидывая вазу с пионами. Вода залила стол, цветы с тяжелым шлепком упали на пол. Белые лепестки разлетелись по редчайшему бразильскому голубому мрамору. – Это вы мне обязаны! Всем! Вот это всё, – он обвел рукой вычурную обстановку, – кто вам дал?! Ты должна была следить за дочерью! Ты!!!
Маска светской львицы слетела с лица Вали-Николь. Глаза ее сузились, губы задрожали, на лице выступили красные пятна.
– Я?! – ее голос сорвался в базарно-рыночный регистр. – Я?! Заткнись, сволочь, скотина, ур-р-р-од! – закричала Николь. Она смахнула со стола остатки завтрака – хрустальные вазочки с джемом разлетелись по мраморному полу. – Я ее плохо воспитала?! Это ты, козел, выставлял ее, как племенную кобылу! Хвастался перед своими дружками-дебилами, какая у тебя дочка длинноногая! Наряжал ее, как шлюху дорогую!
– Я хотел, чтобы у нее было всё! Чтобы жила, как королева, а не как ты в своей дыре засратой, сучка пензенская! – ревел Ляшин.
– Заткнитесь оба!!! Как же вы меня достали, придурки конченные!!! Мне плевать, веришь ты или нет! Я сказала, это он! – Марина встала, отшвырнула свой стул и выбежала из столовой. Массивная дверь с золотыми «фамильными» вензелями с грохотом захлопнулась за ней.
– Сбежала, как крыса подвальная! – сплюнул Ляшин. – Вся в тебя!
– Пошел ты к черту! – прошипела Николь.
Ляшин ухмыльнулся, жестокость блеснула в его глазах.
– Ничего, – сказал он ледяным тоном, опрокидывая очередной стакан виски. – Я ей быстро эти шлюшьи замашки выбью. Завтра утром вылет. Швейцария. Пансионат закрытого типа. Там ее быстро приведут в чувство. Никаких мужиков, никаких телефонов, никакого интернета. Будет книжки читать и крестиком вышивать. Ты, кстати, летишь с ней! Чтобы носа оттуда не показывали! Обе!!! Охрана летит с вами!
– А Кирилл?! Она же говорит, что от него…
– Да мне насрать на Кирилла! Мне вообще насрать, от кого!.. – перебил ее Ляшин. – Эта дрянь МНЕ чуть всё не испортила!!! Сейчас всё решается… но, если только, хоть малейший скандал!.. Ей же именно сейчас приперло с кем-то трахаться и сопляка этого сюда приплетать! Дура!
Он резко повернулся и вышел из столовой, не оглядываясь, оставив Николь среди разрушенного завтрака, разбросанных цветов и острых осколков мейсенского фарфора. Тишина повисла в роскошной столовой. Ее нарушали лишь тихое звучание классической музыки да звук капающей со стола воды от перевернутой вазы с пионами.
Глава 3. Кузичи
Пробравшись по ухабистой лесной дороге, черный BMW X6 вынырнул на открытый пригорок, блеснул лакированным боком и остановился, расплескав придорожные лужи.
Именно в тот момент, когда машина замерла у обочины, капризное осеннее солнце скрылось за низкими свинцовыми тучами. Потянуло сырым ледяным ветром, который пробирает до костей. До пресловутых Кузичей оставалось километра два, не больше.
Кир вылез из теплого, уютного нутра машины. Ёжась от холода, оперся на капот. Он сдвинул на нос уже ненужные солнечные очки и, недовольно морщась, посмотрел поверх них на деревню, распластавшуюся внизу. Отсюда, сверху, в ноябрьской пасмурной серости она казалась особенно убогой.
– Ну и пе-е-е-рдь… занесло же меня. Ляшина, тварь такая… сука… – процедил он сквозь зубы.
Через пять минут его машина мягко остановилась у средней школы деревни Кузичи.
Добротное здание, постройки начала пятидесятых годов прошлого века, медленно умирало. Никто не пытался ни «реанимировать» его, ни «добить». Обшарпанная штукатурка на стенах – в паутине мелких трещин, колонны – в сколах и пятнах, оконные рамы – облезлые…
Кир попытался представить, какой была эта школа в день открытия. Наверняка это было событие, большой праздник: разноцветные флажки и красные флаги, огромные белые банты и яркие пионерские галстуки. Букеты пушистых астр, важных гладиолусов и непременные торжественно-патетические речи о светлом будущем, в которое все непременно коллективно придут. Ведь туда их уверенно ведет коммунистическая партия и ее верные вожди! Громко… Пафосно… Патриотично…
Сейчас – уныние и забвение. Лишь в центре двора у пустого флагштока, на обшарпанном постаменте, гипсовые пионеры с отколотыми ногой и рукой всё еще радостно бегут в страну несбывшейся мечты и вечно-будущего счастья.
Зайдя внутрь, Кир не успел сделать и нескольких шагов по, как ему казалось, совершенно пустому коридору, как за его спиной раздался требовательный и возмущенный голос:
– Э-э-эй, слы-ы-ышь… красавчик… далече
