Чужой бумеранг - Татьяна Холодцова
Кир медленно обернулся. Позади него стояла маленькая старушка. Лицо в глубоких морщинах. Удивительно густые, вьющиеся и совершенно седые волосы аккуратно причесаны и схвачены гребнем. Глаза смотрят строго, но не зло. Одета в старый вылинявший рабочий халат синего цвета. Похоже, халат дожил до сегодняшнего дня еще с советских времен. Именно такие синие халаты тогда непременно носили уборщицы. Незнакомка стояла, «руки в боки», в одной руке она держала тряпку.
– Здравствуйте! Где кабинет директора, подскажите, пожалуйста, – вежливо, но с холодком, обратился Кирилл к владелице тряпки.
Старушка прищурилась и, не ответив на приветствие, снова спросила:
– Далече, спрашиваю, направился-то, ноги не обтерев? А? Вас тут целая орава шоркается, а мыть кому за вами? М? А неча тут на меня… глазья-то пучить. Вона коврик, слышь, оботри ноги-то.
Кирилл ехидно усмехнулся, медленно вернулся на три шага назад и, глядя в глаза грозной старушке, демонстративно-тщательно вытер обувь.
– Я, уважаемая, только что из машины вышел и не успел еще ноги о ваши «родные просторы» испачкать, – язвительно заметил он.
Уборщица всплеснула руками.
– О-о-о-й-й-й, б-а-атюшки… прискакал тут к нам, глядите-ка, модный всадник. Ты не фасонь, парень, слышь, не фасонь… Обтер говно с лаптей-то, так и ступай, куды шел… Из машины он вышел… эвона… Важничает тут, будто не с машины, а с небес сошел к нам, – заявила ему старушка, одним махом отбив у Кирилла желание пререкаться с ней.
– Так где кабинет директора-то, подскажете? – Кир вскинул брови.
– Туда ступай, – она махнула тряпкой, указывая направление, – до конца коридора, потом направо и тож до конца. Там кабинет его, не пропустишь. Еще не ушел… Все ушли, а этот… У него дела, видите ли, а я тут, можно подумать, кукурузу охраняю… Сиди, жди его… – Она снова взмахнула тряпкой, заворчав себе под нос: «Ходят и гадят, гадят и ходят, чтоб вас…» – исчезла за углом.
Кирилл проследил за ней равнодушным взглядом и отправился искать кабинет директора.
По пути он разглядывал школу.
Видимо, когда-то это было солидное заведение, но сейчас… Внутри, как и снаружи, всё представляло довольно унылую картину брошенности. Да, именно брошенности и «никомуненужности». Если бы это здание «причесать, пригладить, вылизать», оно и теперь вполне могло стать отличным, очень уютным местом для детей. Сейчас же всё говорило о том, что ни это здание, ни, по-видимому, эти дети никого особенно не интересовали.
Стены школы были покрашены по традиции советских лет в два цвета: белый и голубой. Выбоины в стенах не выровнены, а просто закрашены. Краска местами облупилась, обнажив желтовато-серую штукатурку. Ужасная красно-коричневая краска с пола и плинтусов местами залезала на стену. Ремонтники, по-видимому, не очень-то старались. Кира всегда удивляло то, как раньше умудрялись подбирать такие противные цвета. Этот голубой… он был не весенне-радостным, а унылым и депрессивным – скучно-грязно-голубой… Такой же, как скучный-розовый, скучный-зеленый и прочие «традиционные советские» цвета, отвратительно сочетающиеся с типовым красно-коричневым цветом полов.
Доски щелястого пола местами выгнулись. Краска на них за много лет протерлась до дерева ногами сотен школьников. Со стен поглядывали выцветшие портреты классиков от различных наук. Окна украшали некие подобия коротких занавесок из тюля неопределенного цвета, украшенных наивными оборочками.
На широченных деревянных подоконниках со вздувшейся и осыпающейся местами масляной краской стояли горшки с цветами, пытавшимися жить назло всему. И запах… во всем помещении стоял своеобразный, стойкий пыльный запах прошлого. Запах старости. Запах безнадеги.
Идя по гулкому коридору, Кир задолго понял, что находится недалеко от уборной. О ее приближении любого приходящего заранее предупреждали резкий кислый запах застарелой мочи и острый запах хлорки, которые за много лет намертво въелись в пол и стены. Кир остановился у двери с испачканной краской табличкой «Мальчики» и, едва касаясь одним пальцем, толкнул ее. Дверь медленно, с протяжным скрипом приоткрылась. В нос ударил усилившийся запах хлорки. Видимо, грозная маленькая старушка тщетно пыталась дезинфицировать помещение.
Кир заглянул внутрь: всё та же облупившаяся краска на стенах с черными следами окурков, затушенных «милыми школярами». Пол с выбитыми плитками, кабинки без дверей… Кому и когда пришло в голову делать кабинки школьных туалетов открытыми? Раковины и унитазы со сколами и рыжими дорожками ржавчины от постоянно бегущей и капающей воды. Бачки возвышались над унитазами на длинных трубах, по которым сочилась вода, оставляя те же ржавые потеки. Из одного бачка почему-то торчал кроссовок…
В уборной находилось окно с мутными, годами немытыми стеклами; оно было наглухо заколочено огромными гвоздями. Маленькая форточка приоткрыта в робкой попытке хоть немного проветрить помещение.
Кир невольно вспомнил уборную в его гимназии: огромное, сверкающее чистотой и дорогим темным мрамором помещение, с зеркалами, люстрами, мягкими пуфиками. Там непременно пахло свежестью и стояли живые цветы. Всегда в наличии были кремы для рук и дезинфекторы… Всего каких-то семьсот километров разделяли два этих туалета, и в то же время их разделяла пропасть…
Кир посмотрел вперед. Чуть дальше коридор был намного светлее. Он подошел ближе и оказался в просторной рекреации с огромными окнами.
У одной стены располагался фонтанчик для питья. Кирилл повернул краник – навстречу поднялась тонкая радостная струйка воды. Наклонившись он сделал глоток, ожидая, что вода будет иметь какой-то привкус или запах. На удивление, вода оказалась очень приятной.
У другой стены расположился гипсовый бюст Менделеева с карандашными следами детского «вандализма». Эти следы, тщательно затертые, по всей вероятности, той же старушкой, всё равно тут и там проступали на белом гипсе. «Зачем он здесь? Кому он здесь нужен? Бедный Дмитрий Иваныч, дожил до лучших времен», – равнодушно-тоскливо подумал Кир и печально усмехнулся.
Подойдя к большому окну с широким подоконником, на котором сообщалось, что «Витька – лох», «Сашка – казёл», а «М + О = Л», он постоял немного, разглядывая школьный стадион. В центре стадиона красовалась огромная лужа, по которой прыгал нудный моросящий дождь. На положенном месте стояли ржавые футбольные ворота без сетки, за ними старое баскетбольное кольцо и облезлый турник. Рассматривая всё это, Кир размышлял о том, как же его могло занести в такую глушь, как он мог здесь оказаться… Всё было каким-то нереальным, ненастоящим, как декорации к фильму про нищие, голодные девяностые. Казалось, что время навечно остановилось, и здесь всегда была, есть и будет эта разруха… и поздняя осень… Что чистая, морозная солнечная зима – это не про здешние места, и яркая весна с бушующей сиренью, сочными пятнами тюльпанов и свежими теплыми ливнями тоже здесь никогда не наступит. Здесь – вечная поздняя, уныло-бесцветная осень с холодным ветром и мелким моросящим дождем…
Задумчиво глядя на лужу, Кир вдруг вспомнил разговор, который состоялся почти месяц назад, в конце сентября…
Он стоял у окна своего кабинета в гимназии, задумчиво наблюдая, как яркие желтые листья облетают со старого клена во дворе. День был солнечный, теплый, но на душе у Кира был лед. В руке он сжимал телефон, на экране которого из такого же солнечного дня… ему улыбались восемь человек. Пятнадцать лет, сегодня ровно пятнадцать лет… без них…
Стук в дверь прозвучал как выстрел.
– Войдите, – его голос был ровным, казенным.
Дверь открылась, пропуская внутрь Марину Ляшину, ученицу девятого класса. С ней вкатилась волна наглого, сладковатого аромата – дорогие духи с нотками пачули и чего-то запретного, явно не предназначенного для школьных стен. Она закрыла дверь спиной, облокотившись на нее, и окинула кабинет томным, оценивающим взглядом. На ней была не школьная форма, а узкие кожаные брюки, дорогие ботинки на каблуке и обтягивающий свитер, подчеркивающий уже вполне сформировавшуюся фигуру.
– Кирилл Александрович, – ее голос был нарочито медлительным, с легкой насмешкой. – Я к вам по поводу двойки.
Кир не поворачивался. Он знал этот тон. Тон избалованной принцессы, привыкшей, что мир существует для того, чтобы удовлетворять ее сиюминутные прихоти. Он понимал по ее тону, что сейчас «хотелкой» был он сам, и это было отвратительно. Наконец он
