Чужой бумеранг - Татьяна Холодцова
А Андрей, наблюдая, только усмехался, довольный своей властью. Он получил то, что хотел. За небольшую, по московским меркам, сумму, он получил – преданного и беспомощного должника, готового на всё ради того, чтобы скрыть свою позорную тайну.
Сан Степаныч потряс головой, словно пытаясь сбросить неприятные воспоминания.
– А вот хрен тебе в жопу, чтоб штаны не падали! – издевательским тоном заявил Саня и сунул ему под нос эффектно сложенный кукиш, а затем сквозь зубы добавил, – ничего я тебе не должен больше. И никому ничего не должен…
– Это почему еще?
– Это потому, что недавно я получил сообщение, что мой долг тебе погашен, и документ платежный, который это подтверждает. А еще на счет нашей школы упала огромная сумма. От кого это всё – понятия не имею, да и не сильно знать хочу, только теперь я, – он развел руки в стороны и отчеканил каждое слово, – никому… ничего… не должен! И впредь больше ни в какую задницу не полезу! Так вот, дружок… мой… институтский… ступай-ка ты приставными шажками отсюда и прямиком на хер! От меня никакой помощи не жди и здесь больше не появляйся!
Андрей вышел из кабинета, прошел по коридору, остановился в рекреации. Попил воды из фонтанчика. Затем подошел к бюсту Менделеева и звучно пошлепал его ладонью по гипсовому лбу.
– О, как всё сложилось-то… Дмитрий Иванович… – пробормотал он.
Подойдя к большому окну, остановился и, глядя на большую лужу посередине школьного стадиона, задумался…
Он вспоминал, как давно, лет пять назад, они сидели с Саней в номере гостиницы, как он лихо тогда подвел его к тому проигрышу и сколько денег потом прогнал через Санину школу…
Андрей вышел из здания школы. Он бесцельно брел по незнакомой улице. Зайдя в сельский магазин, купил бутылку воды и присел на придорожный камень.
Он наблюдал, как маленькая, сухонькая старушка усаживает в машину молодую беременную женщину. Рядом стояла девчонка, вероятно, дочь беременной. Все трое плакали, обнимались и снова плакали. «Кто она? Куда уезжает? Почему они все рыдают?» – подумал Андрей вяло, безразлично.
Женщина настойчиво пыталась запихнуть в машину какой-то непонятный цветок в горшке. Все трое суетились вокруг него, и Андрея это почему-то сильно раздражало: «На хрена он ей? Что, там, куда она едет, цветов не купить? Вот видят же, что не впихнуть, и всё равно пихают… идиотки».
Наконец, женщинам удалось уложить цветок так, как им нравилось, и беременная уселась в машину. Старушка с девчонкой долго смотрели ей вслед, затем развернулись и пошли прочь.
Поравнявшись с Андреем, старушка внимательно посмотрела на незнакомца.
– Ты… чевой-то тут сидишь? Откуда здесь?
– Приехал жить… – вздохнув, ответил Андрей.
– Ммм… к кому приехал-то?
Мужчина пожал плечами, вздохнул и отвернулся.
– Жить-то тебе есть, где?
– Не-а… – Андрей резко открутил крышку и нервно сделал большой глоток воды.
Старушка хмыкнула.
– Ну, поди со мной… – она вздохнула, глядя на его потерянное лицо. – Видали мы таких. Не первый раз городские к нам в тоску да в безнадегу приезжают. Видно, судьба у тебя такая же несчастная, как у Кирилла нашего… Царствие ему небесное. Да может убережет тебя судьбинушка-то… Ладно, иди, пристрою тебя куда-нибудь.
Старушка, невысокая и жилистая, несмотря на возраст, шла быстро. Девчонка плелась рядом, всхлипывая и утирая нос. Андрей еле поспевал за ними. Молчание нарушали только шуршание опавших листьев под ногами и далекий лай собак.
– Ты, это, не боись, – вдруг проговорила старушка, не оборачиваясь, – У нас народ хороший. Примут. Работа найдется…
Андрей молча уткнулся взглядом в спину старушки и пытался представить, как он будет жить в этой глуши. В голове крутились обрывки прошлой жизни. Он резко тряхнул головой и глубоко вдохнул холодный, сырой деревенский воздух.
Они пошли по той же центральной улице, по которой ровно год назад проезжал злой и раздраженный Кирилл, впервые оказавшись в деревне Кузичи…
От Автора
Сколько боли может выдержать сердце?
Чье сердце сильнее, женское или мужское?
Чье кровоточит больше?
Чье дольше заживает?
Чье умирает быстрее?
Чье медленнее и мучительнее?
А сколько страданий может вынести душа, прежде чем окончательно превратится в холодный камень, прежде чем закрыться из страха повторения пережитых страданий?
Как черствеет душа? Медленно. Не сразу… Она долго сопротивляется, заживает от ран и – вновь доверяет до следующего удара…
Постепенно на месте ударов образуются рубцы. Сначала розовые, болезненные, они саднят при каждом неосторожном движении, при каждом воспоминании. Потом бледнеют, становятся почти незаметными, но при этом твердыми, не эластичными. Душа, словно кожа после ожога, стягивается этими рубцами, теряет гибкость, способность чувствовать в полной мере. Радость воспринимается уже не так ярко, как прежде, а горе отзывается глухой, ноющей болью в старых ранах.
Душа учится защищаться, выстраивая вокруг себя стену из молчаливых – «нормально» и ледяных – «всё в порядке». Кирпичик за кирпичиком, слой за слоем, превращаясь в неприступную крепость. Иногда сквозь щели в этой стене пробиваются робкие ростки «а вдруг…», но малейший сквозняк – чужое неосторожное слово, случайное напоминание о прошлом – и они замерзают, увядают, оставляя после себя лишь пустоту и горькое разочарование.
И чем больше рубцов, чем выше и толще стена, тем меньше шансов, что когда-нибудь в эту крепость проникнут тепло и свет, способные пробудить к жизни окаменевшее сердце. Парадокс – чем лучше защищается душа, тем быстрее она умирает от холода…
И тогда человек живет, но не чувствует, существует, но не любит, видит, но не замечает красоты. Он просто есть, замурованный в собственной боли, забывший, каково это – жить по-настоящему.
И всё-таки… Где-то там… в самой глубине этого каменного саркофага, тихонько тлеет маленькая искра. Слабая, еле заметная. Искра надежды. Которая, может быть, когда-нибудь разгорится настоящим пламенем. Может быть… однажды она вспыхнет, и человек снова сможет любить, чувствовать… жить.
2025г.
