Останемся друзьями - Хейзел Хейс
– Buongiorno, – здоровается она сперва со мной, затем с Леной.
У старушки серьезное выражение лица.
– Здравствуйте, – говорит моя спутница.
– Buongiorno, – отвечаю я. – Posso, per favore, avere due gelati?
Надеюсь, я ничего не напутала и вежливо попросила два мороженых.
– Sì, naturalmente, – положительно отвечает продавщица. Затем, двигаясь в темпе улитки, достает специальный черпак из ведерка с водой и берет два рожка из стопки. Лена изучает разные вкусы, явно про себя улыбаясь.
– Allora… – говорю я.
«Allora» на самом деле ничего не значит; это скорее междометие, нежели слово как таковое. Итальянцы используют его в случаях, когда мы говорим: «Та-ак», прежде чем что-то сказать или сделать. Я же с его помощью создаю впечатление, будто хорошо владею итальянским, а прямо сейчас тяну время, пытаясь вспомнить перевод слова «клубника».
– Vorrei un gelato alla fragola e… – наконец вспоминаю я и прошу клубничное мороженое, затем поворачиваюсь к Лене и будничным тоном спрашиваю, какое будет она.
– Мятное, пожалуйста, – отвечает она с усмеш– кой.
– Sì, e un gelato alla menta, per il mio amico, per favore, – перевожу я продавщице.
Я говорю с ужасным акцентом и наверняка с ошибками, однако старушка кивает и начинает медленно зачерпывать мороженое.
– Думаешь, это Мими? – шепчет Лена мне на ухо. Я с улыбкой пожимаю плечами и поворачиваюсь к старушке.
– Scusemi, il tuo nome è Mimì?
– No, no, – качает головой она. Тут ее лицо немного смягчается, и она указывает на старую пожелтевшую фотографию, скотчем приклеенную к кассовому аппарату. На ней изображена женщина лет пятидесяти-шестидесяти, стоящая перед кафе с двумя маленькими девочками. – Mimì era mia nonna.
– Ох, – отвечаю я. Затем поворачиваюсь к Лене и перевожу: – Мими была ее бабушкой.
Лена кивает и мило улыбается.
– Это вы? – спрашиваю я женщину, поближе наклоняясь к фотографии.
– Sì. Con mia sorella… С сестрой.
На улице начинается послеполуденная жара. Мы с Леной хотели съесть мороженое в Риджентс-парке, но вместо этого приходится спешно его глотать, пока не растаяло, что приводит к полному беспорядку. По дороге мы заскакиваем в магазин за влажными салфетками и бутылкой розового вина.
Когда мы приближаемся к железным воротам на южной стороне парка, Лена откупоривает вино и делает большой глоток.
– Так ты знаешь итальянский, – говорит она.
– Совсем чуть-чуть.
Она протягивает бутылку мне, и я немного отпиваю, затем спрашиваю:
– Сколько языков знаешь ты?
– Пять.
– Пять?!
Лена смеется.
– Какие же?
– Дай подумать, – говорит она. – Английский и шведский, разумеется, норвежский – поскольку он очень похож на шведский, – также французский… и-и-и-и… а, кстати, еще итальянский.
Я встаю как вкопанная. Лена продолжает идти. По ее затылку я понимаю, что она ухмыляется.
– Да ладно!
– Да, – кивает она, не оборачиваясь.
Я чувствую, как лицо заливает пунцовый румянец.
– Идем, – бросает она через плечо.
– Почему ты не сказала?
– Ты не спрашивала, – отвечает она, поворачиваясь ко мне. Мы стоим так некоторое время; я сверлю ее взглядом; потом сдаюсь и закрываю лицо рукой, совершенно пристыженная. Поделом мне, нечего выпендриваться.
Лена подходит ко мне с лукавым видом, убирает мою руку и заглядывает в глаза, сочувственно улыбаясь. Едва я улыбаюсь в ответ, она выхватывает у меня бутылку вина и, хихикая, вновь отходит.
– Ты чертов тролль, – кричу я, спеша за ней.
Лена хохочет.
– А вот это расизм!
Мы начинаем шутливо бороться за бутылку, сги– баясь пополам от смеха и расплескивая повсюду вино.
Затем жаримся с ней в парке весь день, отыскав местечко прямо у пруда, под островком деревьев, чтобы Лена могла нежиться на солнышке, пока я прячусь рядом в тени. Она не верит, что я легко сгораю на солнце; доказывать ей я ничего не собираюсь.
Мимо в маленьких голубых лодочках проплывают влюбленные, по берегу туда-сюда ковыляют гуси, подбирая хлебные крошки от отдыхающих на пикниках вдоль всего водоема. Несколько собак прыгают в воду и выныривают мокрые и довольные. В какой-то момент малыш лет двух вырывается из материнского захвата и сломя голову несется к воде с выражением полного ликования на лице. Взрослые ахают, а мать бросается в погоню и в последнюю секунду ловит смутьяна. Покой на пруду восстановлен.
Мы наблюдаем за развернувшейся крошечной драмой, затем откидываемся на спины. Лена закрывает глаза и задирает подбородок к небу. Я поворачиваюсь к ней и невольно пялюсь на ее горло.
– Поужинаем сегодня вместе? – предлагает Лена, не открывая глаз.
– Хорошо, – говорю я, стараясь не слишком об этом задумываться. Пока что наше общение меня бодрит, хоть я и чувствую некоторое напряжение и не уверена, что вынесу больший объем.
– Я готовлю, – говорит она.
– Полагаюсь на тебя. Если только ты не любитель фасоли на тосте или переваренных макарон.
На ее губах появляется легкая улыбка. Мне нравится вести беседу таким образом: когда ее глаза закрыты, а я могу вволю ею налюбоваться.
– Можем поужинать у меня, – предлагаю я. – Мой парень в отъезде.
– Ох, – говорит Лена, и ее улыбка мгновенно исчезает. – Почему бы и нет.
Мне приходит в голову, что, возможно, она предлагала двойное свидание. Вряд ли ей хочется провести со мной наедине целый вечер.
– Твой парень к нам присоединится? – спрашиваю я, и ее брови сближаются, как две маленькие пушистые гусеницы.
– Мой парень?
– Ага.
Теперь мне тревожно, как бы она не подумала, что это я не хочу проводить с ней целый вечер. Разговор становится чересчур напряженным.
– Тот, что на фотографиях, – добавляю я.
Она довольно долго молчит. Если она и сбита с толку, то не подает виду. Наконец на ее губах вновь появляется фирменная понимающая ухмылка.
– А, то мой брат. Я приехала к нему в гости.
Я сразу прокручиваю в голове события последних суток и почти восхищаюсь, насколько велико мое заблуждение. Вспомнив, как представляла их секс на диване, я морщусь.
– К тому же в моем вкусе скорее ты, – говорит Лена.
Погодите. Чего?
Не успеваю я осмыслить ее слова, она резко меняет тему:
– Что хочешь на ужин?
Мы договариваемся на ризотто и болтаем о еде – в основном о блюдах, которые нам в детстве готовили мамы, – затем я на мгновение смыкаю веки, а когда вновь их поднимаю, солнце заметно опустилось. В парке стало тише, исчезли многие загорающие. Лена тихо посапывает рядом.
Я смотрю на время: половина седьмого. Мы проспали больше часа.
Приподнявшись на локте, я вдруг замечаю, что мое правое плечо стало ярко-розовым. Солнечный ожог распространяется на руку и на половину груди: левая сторона по-прежнему в тени.
– Черт! – ругаюсь я, будя
