Однажды Аргентина - Андрес Неуман

перебивала Понни. «Очень даже при чем, потому что государство Израиль тогда только-только появилось, так что им пришлось броситься в объятия янки, которые теперь диктуют правила игры», — вспыхивала Дорита, размахивая руками. «Вот именно, — возражала тетя, — в том-то и дело. О правилах какой игры мы говорим? О стране с еврейским большинством или о стране только для евреев? Дело в том, что территориальный конфликт обе стороны превратили в свою священную миссию, в глобальный религиозный конфликт. А это исправить куда сложнее». — «Разумеется, дорогая, я-то с тобой согласна. Но не согласятся экстремисты вроде ХАМАСа, то есть террористы, эй, ты слышала, я сказала „террористы“, а не арабы, это ведь тоже способ понять культуру, тебе так не кажется? Свобода прессы, светские школы, права женщин, все такое, это все куда шире территориального конфликта». — «Ну будет тебе, ма, сегодняшний Израиль тоже не особо ратует за права светского общества, разве нет? И вообще, терроризм начинается не потому, что какой-нибудь псих берет и привязывает к себе бомбу прямо посреди улицы, тут уже, конечно, остается только действовать. Вопрос в том, что такого мы делаем сейчас, что сегодняшний пятилетний мальчишка через двадцать лет становится террористом, понимаешь? Если мы не ответим на этот вопрос, то никогда не сможем продвинуться вперед». — «Так, дорогая, послушай-ка меня, не знаю, помнишь ли ты…»

Моя голова вертелась из стороны в сторону, не находя ответа. Хотя я тогда и не мог этого высказать, но чувствовал сходство обеих сторон. Израиль был создан после войны, когда ни одна страна не захотела принимать такое количество уцелевших и переселенцев. Нужно было дать им клочок земли, золотую клетку, как выражался отец моего одноклассника Мизраи. Но из-за этого выселенцами стали палестинцы: из-за содействия народа, который на протяжении своей истории был выселенцем. Поэтому мне казалось, что у палестинцев и евреев куда больше поводов для взаимоузнавания, нежели для взаимной ненависти. И если писателя, которого моя бабушка Дорита переводила с идиша в молодости, звали Шолом-Алейхем, то само выражение Scholem Aleijem означало «да пребудет с вами мир», а по телевизору я видел, как арабы привествуют друг друга фразой Salam Aleikum. Такое звучное, такое похожее приветствие: Scholem Aleijem, Aleikum Salam, да будет мир с вами обоими.

За окном в доме на улице Либертад затухал вечер, опадая по ту сторону смежной стены. Тогда профиль моей прабабушки Сары, висящий рядом с портретом кота Альфонсо, проступал в темноте. Миленький, ты не голоден, спрашивала бабушка Дорита.

28

В школе у меня было два друга-еврея. Я имею в виду тех, кто точно знал про себя, что они евреи. Звали их Эмсани и Мизраи. Мизраи болел за «Ривер Плейт», вечно был в движении и, хотя легко выходил из себя, так же легко мог над собой посмеяться. Эмсани болел за «Боку», отлично учился и до смерти боялся опростоволоситься. Надо сказать, таких волос, как у него, больше ни у кого не было. Пушистые и упругие пенящиеся кудри. Золотистые, непослушные. Тот, кто пытался подергать за волосы Эмсани (трудно было устоять), тут же получал от него, без всяких предисловий, сердитую оплеуху. Всего одну: он разворачивался, залеплял оплеуху и спокойно возвращался к своим делам. Со временем недоступная макушка Эмсани приобрела некий мифологический ореол, став для нас чем-то вроде мощей святых и пророков.

Лично я больше всего завидовал тому, что у них есть свой календарь. Казалось, Эмсани и Мизраи живут сразу в двух мирах, в нашем и каком-то другом, то ли в исчезнувшем, то ли в более надежном. Словно какие-то амфибии. Или двухголовые создания. Они праздновали праздники, которые мы не праздновали, знали сказки, которые мы не знали. Я сказал «мы»? Не совсем так. Мизраи и Эмсани праздновали Шаббат, постоянно ходили в какой-то там бар «Мицва» и ели какую-то загадочную еду. Зато другим моим одноклассникам досталась конфирмация, они ходили на катехизис и по воскресеньям жевали облатки. Они умели каяться, и им, в довершение всего, всегда отпускались грехи. А я крещеным не был, вину свою осознавал с трудом, а по воскресеньям не совершал паломничества даже до Ла-Бомбонеры[36]. Я жил по какому-то изгойскому календарю: ни с теми ни с другими.

Какое-то время я пытался креститься всякий раз проходя мимо церкви. Мне нравилось, с каким умилением на меня смотрят пожилые сеньоры. Но я вечно на что-то отвлекался или не в том порядке осенял плечи. И из-за этого вдвойне чувствовал себя самозванцем. Что же касается фантазий о еврействе, после рассказов Мизраи о его половом члене мне пришлось забросить эту идею и признать поражение.

Как-то утром, пока маэстро Ренис проверял посещаемость, я заметил, что Эмсани с любопытством смотрит на меня. Чо вылупился, мудозвон. Да нет, ничего. А куда зенки раззявил? Да нет, ничего, но ты, случайно, не еврей, Неуман? Ой, нет, Эмсани, давай без приколов: я уже пробовал быть евреем, но псу под хвост. Да, но ведь у тебя такая фамилия. Чем тебе моя фамилия не угодила, болван? Да мама сказала, что если фамилия пишется как твоя, с одной «н», то тогда точно. Точно что? Точно еврей, дебил! Мне дома ничего такого не говорили. Правда? Клянусь! Ну, вот спроси отца, сам увидишь.

Я никогда не считал себя евреем (и уж тем более не считал себя католиком), а если кем-то и был, то неосознанно. Мизраи назвал меня пропащим случаем. Мы как раз шли по району Онсе, как знать, может, недалеко от того места, где мои прадед Хонас и прабабка Сара провели первые годы своего брака. Теперь в том районе жили корейцы, некоторые торговали кедами, вроде тех, что носили Эмсани и Мизраи, только подешевле. Мы шли с занятий, а Мизраи был приглашен к нам на обед. Я по секрету рассказал ему о разговоре с Эмсани насчет моей фамилии. Тогда Мизраи, который разбирался в этом вопросе, развеял мои сомнения. Он спросил, кто моя мать, а я сказал, что скрипачка. Он сказал, ясное дело, он это и так знает, не дурак, но еврейка она или нет. Пришлось признаться, что раньше мне такой вопрос еще не задавали. Я поколебался и ответил, что нет, думаю, нет. Он с сожалением покачал головой и объяснил, что тогда без вариантов, тогда я точно не еврей. После этого мы заговорили о футболе.

29

В двадцать лет бабушка Дорита, хоть верилось в это с трудом, была «ужасно застенчивой». По крайней мере,