Однажды Аргентина - Андрес Неуман

Андрес Неуман

Однажды Аргентина

Andrés Neuman

Una vez Argentina

Перевод с испанского Марины Кетлеровой

На авантитуле: рисунок Мартина Ковенски

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2026

© Издательство Ивана Лимбаха, 2026

* * *

Моей матери и ее четырем струнам

Мне сказали, что сюда каждый может прийти и рассказать свою историю.

Мигель Брианте

То, что я только что рассказал сам себе, — воспоминание.

Альбер Коэн

У твоей матери есть мать.

Страна слов.

Махмуд Дарвиш

1

Воспоминания болят, когда возвращаются? Или же, вернувшись, начинают заживать, и тогда мы осознаем, как давно они причиняют нам боль? Мы путешествуем внутри них. Мы их пассажиры.

При мне — письмо и неуемная память. Письмо от моей бабушки Бланки, с немного выцветшими строчками. Память — моя собственная, хоть и принадлежит не мне одному. С вечным ее страхом — исчезнуть прежде, чем получится заговорить.

Я отправляюсь в путешествие в обратном направлении.

2

Когда я только родился, глаза у меня были широко распахнуты, и по незнанию протокола я не заплакал. Врач пристально осмотрел меня на свету, словно плотный лист бумаги. Я в ответ посмотрел на него, должно быть, полным любопытства взглядом. Врач спросил у мамы, как меня собираются назвать.

Андрес, ответила она, что-то не так, доктор Рикельме? Не знаю, сказал врач, немного испуганно разглядывая меня, этот ребенок не плачет, а только смотрит. Это очень плохо, доктор? Вроде того, сеньора; скажем, если ребенок привыкнет так пристально смотреть, он хочешь не хочешь научится плакать.

Стоял январский полдень тысяча девятьсот семьдесят седьмого года. Доктор Рикельме посчитал, что я чересчур спокоен. Ему не хотелось применять силу, так что он принялся проникновенно нашептывать: Андрес, Андресито, ты чего это не плачешь, а? Ну же, давай, хоть немножечко. Чуток. Ну, давай же, плачь. Мама растроганно следила за нами: вне сомнения, то был мой первый мужской разговор.

Сеньора, объявил врач, ребенок срочно должен заплакать, понимаете? это необходимо для его легких. Что же делать? — разволновалась мама. Рикельме подал знак акушерке и поднял меня так, что наши с ним лица оказались вровень. Увидел напротив два круглых растерянных глаза. Я упорно продолжал хранить молчание. Тогда доктору Рикельме ничего не оставалось, кроме как прикрикнуть: Да плачь же ты наконец, черт тебя подери, сукин сын!

В тот же миг мои глаза подслеповатого котенка наполнились слезами.

Акушерка, стоявшая возле маминых раздвинутых ног, заявила:

— Ну вот, делов-то. Этому парню нужна твердая рука!

3

Никто точно не знал, было ли это делом его рук или дело рук его отца, а может, и деда. Но фамилия прадеда Хакобо — моя фамилия — появилась на свет в результате обмана. Может статься, жив еще где-нибудь наш дальний родственник, помнящий, как именно все произошло. Сам я предпочитаю придерживаться той версии, которую услышал в детстве: истории о своевременном предательстве и находчивой трусости.

Мой прадед Хакобо (или его отец, а может, дед) проживал на территории царской России. Молодых парней из бедных, особенно из еврейских семей сплошь и рядом обязывали два года отслужить в Сибири. Ужас перед призывом был столь велик, а вероятность выжить столь ничтожна, что многие предпочитали изувечить себя, лишь бы сделаться непригодными. Среди соседей Хакобо (или его отца, а может, деда) недоставало кому уха, кому руки, а кому глаза.

Однако Хакобо (остановимся на нем: он этого заслуживает) чрезвычайно дорожил всеми частями своего тела. Поэтому разработал план, позволивший бы ему сохранить их в целости и в то же время избежать призыва. Обратился ли он за помощью к кому-нибудь из дальних родственников? Дал ли взятку на российской таможне? Или же знакомый воришка (однажды мне изложили такую версию, и мне ужасно захотелось в нее поверить) выкрал для него паспорт немецкого солдата по фамилии Неуман?

Единственное, о чем известно наверняка, так это о том, что, когда разразилась Первая мировая война, Хакобо, обзаведшийся подходящей фамилией, находился уже далеко от города Каменец, расположенного на территории современной Украины. Да не просто далеко, а прямо-таки в другом мире: в моем родном Буэнос-Айресе — городе, где меня самого уже нет, но где я все еще остаюсь. Прадед спасся, сменив личность и сделавшись иностранцем. Иными словами — став вымышленным персонажем.

Девушка, которую судьба уготовила ему в жены согласно обычаям той эпохи (в наши дни перешедшим в категорию табу), приходилась Хакобо двоюродной сестрой. Прабабушка Лидия родилась на юге Литвы, но, по любопытному стечению обстоятельств, со своим украинским кузеном познакомилась уже в Буэнос-Айресе. Прочие составляющие ее имени пропали без вести в ухе какого-то портового работника. Там, у стойки «Отеля для иммигрантов», кто-то записал: «Хасатска». Думаю, девичьей фамилией Лидии могла быть Касацкая или Хазацкая. Так в биографии прадеда и прабабки факты, случай и выдумка смешались, как и в моих собственных воспоминаниях.

Сапфироглазая баба Лидия, как мы называли ее на русский манер, была так худа, словно прошлое пожирало ее настоящее. Две ее сестры погибли во время погромов в Литве, но Лидия никогда об этом не говорила. Ее детство представляло собой бесконечный голод, помноженный на страх. Сколько раз ей случалось проводить зимнее утро в очереди за хлебом, который заканчивался еще до рассвета. На ожидание уходило немало сил, а от ночного воздуха тело коченело, так что однажды, когда булочная наконец открылась и оттуда резко пахнуло свежим хлебом, Лидия рухнула в обморок. Придя в себя, она обнаружила, что хлеб расхватали, а все ее платье выпачкано и истоптано толпой. Когда Лидия подросла, ее родители решили попытать счастья в Аргентине — стране, где у всех уже были (или появлялись) родственники. Вскоре родители Лидии, не спросив, подозреваю, мнения дочери, условились о ее свадьбе с кузеном Хакобо.

В первые годы брака Хакобо обеспечивал семью за счет шляпной лавки, которую они открыли в том же доме, где поселились. В одной из двух комнат спали и ели, а в другой Хакобо изготавливал шляпы. Судя по всему, в