Однажды Аргентина - Андрес Неуман
В Сунчалесе Хонас стал местной знаменитостью: кроме него, врачей там не было. Так что семейство обзавелось подержанным автомобилем, «как у гангстеров из Чикаго». На нем Хонас ездил по округе и посещал пациентов в соседних городках. Платили ему то деньгами, то курами. Однажды машина перевернулась в дороге. Хонас не пострадал, но куры удрали через окна гангстерского автомобиля и затерялись в бескрайних полях. Он только и успел проводить их взглядом. Тем же месяцем датируется день рождения моего двоюродного дедушки Качо, брата Дориты. Говорят, при рождении он весил пять килограмм, настоящий метеорит, а не ребенок.
В 1931 году, вскоре после фашистского переворота генерала Урибуру, прадед Хонас осознал, что его мысли неизменно устремляются к Буэнос-Айресу. И семья вернулась в столицу. Благодаря накоплениям последних лет Хонас смог расплатиться с долгами. Тем не менее, с некоторым восхищением жаловалась бабушка Дорита, он так никогда и не разбогател: он почти не брал денег с постоянных пациентов и бóльшую часть дня проводил за чтением. Их новый дом, по генеалогически-ироничному стечению обстоятельств, располагался на улице Урибуру, названной в честь другого Урибуру — дяди главы военного переворота. Прадед так больше и не вернулся к театру, хотя по привычке продолжал водить Дориту на все спектакли по Лорке, своему возлюбленному мертвецу. Хонас вложил все силы в создание Центральной организации светских еврейских школ. При нем открылся первый центр на улице Сармьенто, а вскоре и другой, на улице Гурручага. Оба центра окрестили в честь знаменитого юмориста и писателя Шолом-Алейхема. Свидетелей тех событий маловато, поэтому любое воспоминание подобно воскрешению в миниатюре.
Моше Корин, педагог и директор по вопросам культуры Ассоциации израильско-аргентинской взаимопомощи, слушал речь Хонаса, когда сам еще учился в младшей школе. Я присвоил себе его воспоминания, чтобы хоть так услышать голос прадеда, которого не знал лично: «Доктор Ковенски, щеголявший безупречной бабочкой, обратился к публике с характерной для него пылкой и убедительной речью на испанском языке. Сам факт, что кто-то из почетных представителей обращается к публике на испанском, был непривычным явлением в стенах Шолом-Алейхема. Большинство выступавших говорили на идише, поскольку публика более чем на девяносто процентов состояла из иммигрантов стран Восточной Европы. И для их детей, пусть даже родившихся в Аргентине, родным языком был идиш». Заразив один язык другим, мой прадед стал тем, кем стал. Смешав флаги, создал собственную идентичность. На том новом этапе Хонас участвовал в создании нового Статута Ассоциации израильско-аргентинской взаимопомощи, демократизирующей внутренние выборы, а также в координации помощи евреям, пострадавшим во время Второй мировой войны. На всех общественных собраниях он теперь был нарасхват, так что собственной семье его не хватало: обязательства прадеда всегда касались чужих домов, чужих улиц, чужих фронтов.
Тем временем дома бабушка Дорита и дедушка Качо не упускали возможности подраться. Их подростковые вопли долетали до кухни, где хлопотала Сара. Сара вздыхала, считала до трех, четырех, десяти и шла смотреть, что происходит. Она морозила взглядом старшую дочь и выговаривала ей, ни разу не повысив голоса: Оставь ты брата в покое, не видишь, какой он нервный? Нервы двоюродного дедушки Качо стали объектом извечного волнения семьи. Видимо, вполне логично, что Качо всячески старался их не подвести: едва ему исполнилось восемнадцать, у него тут же обнаружилась язва.
Через год бабушка Дорита познакомилась со своим будущим мужем. Еще через год Перон впервые выиграл выборы. А еще через год его супруга нанесла свой первый официальный визит за границу. Франко встретил ее с радостью и проводил с облегчением, когда увидел, что сеньора Перон не намерена скрывать свои взгляды и, в отличие от супруга, не симпатизирует военным. Эвиту, еще более возвеличенную благодаря этому ласковому прозвищу, встречали овациями на Пласа-де-Ориенте. Вся страна наблюдала эту черно-белую сцену. Тем временем мой прадед Хонас вовсю разворачивал свою политическую деятельность. Прабабушка Сара во всем сопровождала его, хотя все больше начинала походить на свой портрет на черном фоне — такой ее узнал я.
Когда мой отец ходил в гости к дедушке, Хонас пытался стоматологически компенсировать свое отсутствие: на всех встречах с дедом отец сидел раскрыв рот. «Не забывай чистить зубы, дитя», — повторял Хонас свои наставления, словно пытался закрепить чистку и полоскания на законодательном уровне. Нередко отца подвергали тщательному осмотру. Когда он пытался сказать, что ему больно, Хонас с сомнением возражал: «Да нет, не может такого быть». Видимо, в зубных вопросах прадед тоже был утопистом.
Много лет спустя, в доме на улице Индепенденсиа, устроившись напротив сурового портрета прабабушки Сары, я частенько попивал мате с бабушкой Доритой под звуки их пререканий с тетей Понни: «еврейская мамаша» спорила с младшей дочкой насчет Израиля. Слушая их, я представлял на фоне, где-то далеко, голос Хонаса, наложенный на другие голоса, приставшие к берегу, и все эти голоса соединялись в многоголосом эхе. Дорита готовила вареники и шоколадный мусс, накладывала щедрые порции и рассказывала о первых атаках будущих Организации освобождения Палестины и Аль-Фатаха, «людей Арафата, который строит из себя хорошего, видали? но я-то помню, как он в молодости приложил руку к резне в кибуцах, главная их цель уничтожить Израиль, это напрямую говорится в программе ХАМАСа и, например, Ирана, а они еще будут требовать разоружения Израиля?». Ну не знаю, бабуль, колебался я. «Да, да, они учиняли кровавые расправы, увы, что для одних, что для других это теперь обычное дело, хлебом не корми». Хлебом не корми, говорила бабушка, и меня восхищало, что она говорит о мертвых, а потом вдруг думает про хлеб, про голод и вновь до отказа заполняет мне тарелку. «Ну, мам, — возмущалась моя тетя Понни, — оставь ты ребенка в покое. Не можем же мы жить с ощущением вечной правоты только потому, что случился Холокост, или потому, что нас преследовали. Как долго мы собираемся умалчивать о своих преступлениях из страха вызывать волну антисемитизма? Почему бы тебе не рассказать о лагерях беженцев, или о резне в Дейр-Ясине, или о том, что происходит в секторе Газа?» «Ребенку нужно досконально знать обе версии, — настаивала Дорита, — а то, о чем говоришь ты, он тут из каждого утюга услышит». Ну не знаю, говорил я.
«В сталинские времена — продолжала бабушка, — в России проходили антисемитские зачистки, и советские коммунисты отвернулись от коммунистов-евреев». «А это тут при чем?» —
