Однажды Аргентина - Андрес Неуман

через которые в дом залетал песок. «Он жил в профиль»: таким его запомнила бабушка Дорита. «Он мог часами стоять, облокотившись на трость, — рассказывала бабушка, — ни с кем не разговаривая». Тем временем его жена Бейле хлопотала по дому, заботилась о шестерых детях и тяжко вздыхала. «Женщина она была умная, — то ли описывала, то ли оправдывала ее бабушка. — Замуж ее выдали насильно»: как будто нужно это объяснять. «Платок она носила, но фанатичкой не была». Палка и платок: потеть и спотыкаться, ходить и помнить. «В моем возрасте я уже не человек, а скорее историческая эпоха».

Мой прадед Хонас родился в январе 1900 года: вся его жизнь принадлежит двадцатому веку. Испанский он начал изучать в восемь лет, что зародило в нем необычайное, предельное внимание к языку. То одновременно и был и не был его язык. Он ощущал его своим, но доверия к нему не испытывал. В семье Хонаса говорили на идише, в школе он думал на испанском. Вместо того чтобы стать преградой (или как раз ею став), жизнь на два берега вынудила Хонаса выбирать слова с чудовищной точностью, как утверждали все, кому выпала возможность его слышать. Отучившись в Пампе, он перебрался в провинцию Буэнос-Айрес и пошел в среднюю школу в Баия-Бланка. Поднимая взгляд, Хонас не знал, стоит ли ему всматриваться в направлении влекущего севера, откуда можно перебраться в столицу, или же лучше метить дальше, восточнее. Неслучайно, стоило прадеду указать на горизонт, путь у него перед глазами раздваивался: указательный палец правой руки, от ногтя до костяшки, пересекал огромный шрам, оставшийся с тех пор, как еще ребенком он рассек палец бороной.

Несмотря на склонность к математике и любовь к театру, Хонас решил учиться на зубного врача в Университете Буэнос-Айреса, чтобы как можно скорее встать на ноги. По утрам он ходил на занятия, по ночам учился, по вечерам учил новоиспеченных эмигрантов испанскому, а собственных детей — идишу. Летом он навещал родителей и помогал им в поле. Помимо прочего, гиперактивный Хонас периодически находил время сыграть в какой-нибудь любительской постановке и был в курсе всех театральных премьер. Его страсть к театру унаследовала и моя бабушка Дорита. В то же время он вступил в партию «Поалей Цион», сионистско-социалистическую партию, где состоял в Центральном комитете и которой оставался верен в течение всей жизни.

Его первое знакомство с сионистским движением состоялось благодаря активисту Леону Хазановичу, издателю журнала «Хлеб и Слава». Тот отважился раскритиковать условия, которые Еврейское колонизационное общество диктовало общинам, и сравнить деятельность организации с «филантропическим феодализмом». Иногда контракты подписывали без малейшего понимания о содержании, потому что копии на идише не предоставляли. В контрактах не упоминались почти никакие права, зато фигурировал целый ряд обязанностей: сроки ожидания для покупки земли, на которой работаешь, от двадцати лет; сложность с наймом работников, монополия на кредиты, невозможность преждевременной выплаты или вычета процентов, и всякие прочие парадоксы. Возможно, целью этого было не допускать сосредоточения собственности в одних руках и препятствовать личному обогащению. В итоге Хазанович и его соратники оказались неудобны элите еврейской общины и политически неугодны государству, так что их выслали при участии того же самого Еврейского колонизационного общества, возложившего на бунтовщиков вину за волнения среди работников организации и за растущий антисемитизм со стороны правых националистов.

Аргентинский «Поалей Цион» в своих взглядах был левее социалистической партии Альфредо Паласьоса, с которым Хонас поддерживал кое-какие отношения. Во время второго съезда партия разбилась на два лагеря: даже между членами одной группы не встретишь утопического единодушия. Хонас примкнул к более радикальному сектору. Он основал журнал «Рабочее слово» и в качестве делегата от Ла-Пампы участвовал в собрании еврейских сельскохозяйственных кооперативов. Ораторское мастерство Хонаса, умевшего сохранять невозмутимость и убеждать слушателей, пользовалось большим уважением у молодежи. Он овладевал их умами так же уверенно, как потом, уже будучи доктором Ковенски, орудовал во рту у пациентов. Боюсь, однако, что из-за склонности к дискуссиям он снискал недоверие многих товарищей.

Что бы подумал мой прадедушка Хонас про военные кампании государства, о создании которого он так грезил? Как бы отнесся к политике «Ликуда»[33]? Счел бы он это предательством своих идеалов или оправдал бы соображениями о национальной безопасности? И что бы сказал об этом его любимый Бер Борохов, вдохновитель социалистического сионизма, веривший в общие интересы арабских и еврейских рабочих? В том же году, когда Хонас вступил в партию, Борохов публично произнес: «Некоторые обвиняют нас в совершении отвратительного преступления, будто мы пытаемся притеснить и изгнать арабов из Палестины. Но когда пустыни станут пригодны к использованию, когда начнут применять современные технологии и устранят прочие сложности, хватит земли, чтобы приютить и евреев и арабов. Нормальные отношения между двумя народами должны взять верх, и так оно и будет».

Сара Резник, мать бабушки Дориты, родилась возле Тирасполя, на восточной границе Польши. Как и Хонас, Сара воспитывалась в семье с шестью детьми, хотя условия жизни у нее были полегче, чем у будущего супруга и (повторение сюжета!) двоюродного брата. Они вели непрерывную куртуазно-кровосмесительную переписку между Польшей и Аргентиной. В Аргентину Сара приехала в разгар своей семнадцатой, как говорится, весны, оставив позади множество других, куда более суровых времен года.

Жизнь прабабушки Сары протекала вдоль берегов реки Буг, стратегического пункта на границе с сегодняшней Беларусью, а также места бесконечных конфликтов. За всю его историю Тирасполь захватывали, грабили, сжигали, передавали из рук в руки (литовцы, шведы, австрийцы, поляки, русские) и даже передвинули на несколько километров на запад, уничтожив всю городскую застройку в военных целях. Между двумя мировыми войнами основную часть населения составляли польские евреи, и почти все из них погибли во время Холокоста.

Во время бомбежек Второй мировой прабабушка Сара и ее семья приучились жить в подвале. Пока их бомбили, Сара, которая мысленно всегда находилась где-то далеко и обладала удивительной способностью подолгу не моргать, прожигала взглядом стену. Семья вынашивала смутные планы уехать в Соединенные Штаты Америки. В итоге они пересекли Атлантический океан и обосновались в Мойсес-Вилье, клочке земли обетованной на равнине Санта-Фе, где один их родственник по имени Аса вместе с группой еврейских гаучо[34] основал сельскохозяйственный кооператив.

Прабабушка Сара превратилась в девушку с огромными впалыми глазами. По какой-то причине окружающим в ее присутствии всегда делалось не по себе. Она была из тех людей, чей авторитет зиждется на упорном молчании и чья главная загадка в том, есть ли вообще хоть какая-то загадка. Работа в поле явно не входила в