Однажды Аргентина - Андрес Неуман

«Бока» не досталась мне по наследству; дедушка Марио болел за «Расинг», и за тот короткий период общей любви к футболу, который мы успели разделить, он не оставлял надежды убедить меня пойти по его стопам. Когда я заявлял, что мне нравится «Бока», дедушка со смехом отвечал: «Но ведь они же неумеки!» Это устаревшее слово кажется мне втройне чужеродным. Оно одновременно характеризует чуждую нашей семье футбольную команду, указывает на пропасть в речи разных поколений, а также символизирует переезд в страну, где никто не говорит «неумека».

Дедушка Хасинто, неисправимый марксист, считал футбол опиумом. Иногда мне ужасно хотелось играть, и тогда мы с ним шли попинать мяч. Но для него это было скорее спортом, чем страстью, и, насколько я помню, он ни разу не выказал симпатий ни одной из команд. Отец тоже не проявлял к футболу особого интереса. Если его кто-нибудь спрашивал о предпочтениях, он уклончиво упоминал «Расинг» в знак уважения к собственному отцу. Даже мой лучший друг Ворон был фанатом «Ривера». Так что тут точно нет чьего-то влияния. Я не знаю, почему сделался болельщиком «Боки», просто разве можно было за них не болеть?

Мое увлечение пришлось на худшую эпоху. Тогда за один сезон в клубе сменилось четверо тренеров. Депрессия времен пост-Марадоны. Бесконечная семилетняя засуха: половина моей жизни, проведенной в Буэнос-Айресе. Я наблюдал победы «Ривера» и не понимал, почему не настает наша очередь. Я видел танцы Принца Франческоли, видел, как забивает Бето Алонсо, как неуклюжий Пумпидо спасает гол, и гадал, куда подевалась та команда, которая, судя по рассказам, выиграла Кубок Освободителей[32] и Межконтинентальный кубок в год моего рождения. Слушая о былых победах, я чувствовал себя так, словно опоздал на праздник, который теперь все обсуждают. Однако абсолютно не сожалею, что вырос на той «Боке»: их поражения стали своеобразной школой.

Одной из самых отвратительных черт околофутбольной страсти я считал неизменный арсенал комментариев про мужественность игроков: неумение видеть разницу между игровой зоной и паховой областью. В детстве я наслушался, как ругали моего любимого игрока, Китайца Тапиа, каждый раз, когда тот терял мяч. Левый хавбек, способный в считаные секунды принимать решения и выходить из прессинга, Китаец тонко играл, ловко вел, хорошо чувствовал пространство и чересчур щедро давал другим замкнуть финальный пас. Меня завораживал ритмичный дриблинг, его манера вести мяч, слегка поддавшись корпусом вперед. Однако каждое воскресенье, если какой-нибудь хитрый ход не срабатывал, паховые болельщики скандировали: Тапиа, твою налево, это тебе не балет! Китаец, покажи, что ты не педик!

Во время памятного чемпионата мира в Мексике я получил неприятный урок: щедрость может привести тебя на скамейку запасных. Китайцу Тапиа пришлось провести все матчи на скамейке. Он немного покатал мяч против Кореи и сыграл четверть часа в матче с англичанами. Договорившись с Марадоной, Китаец наконец решил не уступать никому пальму первенства и с дальних позиций ударил по мячу не с той ноги. Мяч попал в штангу, нерешительно прошелся по краю и упал в миллиметре от гола. А нежный Тапиа растянул пах.

26

Я читал газету у бабушки Дориты. Первые полосы праздновали победу аргентинской сборной на чемпионате в Мексике. Согласно хронике, «рука Бога» принесла нам вторую победу на чемпионате, в этот раз без участия военных, и вернула Мальвины. Марадона улыбался со стадиона «Ацтека» и высоко поднимал золотой кубок, словно посвящая тост солнцу.

В поисках упоминаний о Китайце Тапиа я вдруг наткнулся на фотографию старика с прикрытыми глазами. Меня поразило, что какой-то там старикашка отхватил место у футбола. Дело было в июне 1986 года. Останки этого самого Борхеса похоронили в Женеве.

На той же странице говорилось о смерти Кортасара, также умершего вдалеке от родины. Книга, над которой он работал перед смертью, называлась «Аргентина: годы культурного заточения». У меня все еще хранится экземпляр, найденный в бабушкином доме. В нем жирно подчеркнуты следующие строки: «Аргентинская военная хунта славится своей любовью к перчаткам: некоторые из них размером с кубок чемпионата мира. Чтение и письмо — способы действовать».

Через год после смерти Кортасара и за год до смерти Борхеса состоялся суд над военными. Борхес, некогда обедавший с генералом Видéлой, присутствовал на каком-то из заседаний. Пораженный услышанными свидетельствами, он написал, возможно, самый политизированный текст в своей жизни: «Я почувствовал себя словно в тюрьме. Ужаснее всего в тюрьме то, что те, кто туда попадают, никогда уже не могут выйти наружу. Любопытно, что военные, предпочитавшие похищения, пытки и тайные казни осуществлению власти на основе закона, сейчас пытаются добиться для себя этих устаревших привилегий».

А почему вы раньше об этом не говорили, упрекнул его журналист. А вы, ответил Борхес, где были вы, почему вы раньше меня не спросили.

Что-то такое я увидел в том номере газеты и пролистал, ничего не поняв. Как я узнал позже, Борхесу однажды задали вопрос, что он думает о Марадоне. Тот сказал: «Простите, не знаю такого». Марадону в свою очередь спросили, знает ли он Борхеса. Номер десять ответил: «А за какую команду он играет?» Не знаю, кто из них ошибался больше.

27

Моего прадеда Хонаса Ковенски, отца бабушки Дориты, привезли в Аргентину еще ребенком. Его отец Ицхок работал кузнецом, а мать Бейле — прачкой. Они жили, едва сводя концы с концами, в белорусском городе Гродно, оккупированном русскими. Учитывая историческое прошлое города, его жители считали себя поляками и литовцами. Выходцы из этого пограничного места, поочередно занимаемого разными войсками, росли, очевидно, в страхе за родину или в страхе перед ней. Можно счесть игрой случая тот факт, что Неман, название местной реки, так походит на мою фамилию.

Семья прадеда Хонаса принадлежала к числу тех, кто бежал от погромов в России и странах Восточной Европы и осел в Аргентине при поддержке фонда барона Гирша, еврейско-немецкого филантропа, основателя Еврейского колонизационного общества. Некоторые провинции, вроде Санта-Фе и Энтре-Риос, принимали большой поток мигрантов и получали больше всего инвестиций. Их снабжали автомобилями и телефонами, там стали строиться железные дороги. Однако семью Хонаса отправили в Бернаскони, на окраину неприветливой и засушливой Ла-Пампы, где они начали жизнь с нуля. Помимо других напастей, пришлось мириться с дурацким синеголовником, которого все боялись, потому что он впивался в одежду и царапался, разносимый повсюду неугомонными ветрами.

В те редкие моменты, когда прапрадед Ицхок не работал, он изучал Талмуд, пристроившись в эркере с хлопающими ставнями,